Он даже не пытался построить собственное счастье, и одновременно ломал все ростки возможного иного будущего для неё, не давая жить и не собираясь отпускать, убивая её день за днем, превращая величественный мэнор в её персональный склеп.
Он это знал.
Но слышать от неё – не хотел.
Но ей, конечно же, было плевать на то, чего он там хотел, и Астория продолжала выкрикивать обвинения в лицо своему палачу, убивая его в ответ, сжигая заживо на его собственном костре ненависти к самому себе, вовсю полыхавшем внутри.
Он прогнал её – или отпустил, как посмотреть. Угрозами и шантажом заставил согласиться на жизнь во Франции, в одном из фамильных поместий или городской квартире в Париже, и больше никогда не переступать порог мэнора. Формально они все еще оставались женаты, но иллюзия семьи была сожжена окончательно, и только пепел оседал седой пылью на его плечах, забивая легкие и разъедая глаза, которые пекло от подступивших злых, ядовитых, отравленных слез.
В конце концов, его все еще жена ушла собирать вещи, и сейчас Малфой шел в детскую с единственной целью – увидеть Скорпи, коснуться его, сжать в объятиях, чтобы напомнить самому себе, зачем все это нужно, ради кого это нужно. Но чертов взгляд чертовой девчонки остановил его, снося крышу окончательно, вынося мозги точным выстрелом в лоб. Он словно протянул руку в попытке ухватиться за край обрыва, чтобы удержаться, но вместо опоры ощутил лишь пустоту под пальцами и этот наглый, изучающий, вызывающий взгляд. И он сделал единственное, что мог – вцепился в него, ища в нем последнюю надежду на спасение. Салазар свидетель, он не хотел с ней так поступать. Он мог бы её отпустить – еще вчера, полчаса, пять минут назад. Он дал ей возможность спастись – последнюю, призрачную, попытавшись обратить все в шутку, смутить её, напугать. Но она сама сделала шаг навстречу, прыгая в эту пропасть – так бесстрашно, так безрассудно!.. И осталась единственной ниточкой, удержавшей его на грани отчаяния. И черта с два он теперь выпустит её из рук, в которых она уже дрожала, хотя он едва ли к ней прикоснулся.
Еще одна жертва, которую раздавят обломки его никчемной жизни. Еще одна душа, которую он выпьет до дна в тщетной попытке сохранить свою. Еще одна женщина, которая отдаст ему сердце, потому что у него нет собственного.
Плевать.
Он – Малфой, а Малфои всегда выживают.
И он выживет, и плевать, скольких еще он сломает ради этого.
Он должен, не ради себя – ради Скорпи.
И он сделает для этого все.
========== Глава 33. ==========
То, что произошло между ней и Малфоем в классной комнате, полностью выбило Гермиону из колеи и привело в состояние перманентного ужаса.
Она не узнавала саму себя. В самом деле, она ли это: смущенная, дрожащая, почти не способная контролировать собственное тело?.. И все из-за какого-то парня, возомнившего о себе бог знает что!.. Как бы привлекателен он ни был, он все еще оставался Драко Малфоем, женатым, гриндилоу его задери, Драко Малфоем! И плевать на уровень его морали - для неё, Гермионы Грейнджер, его семейный статус по-прежнему означал табу на любые желания и тем более поступки, выходящие за рамки делового сотрудничества.
Свой единственный выходной Гермиона потратила на то, чтобы напомнить самой себе, кто она такая. Она, в конце-то концов, не какая-нибудь сопливая девчонка, мягкосердечная пуффендуйка, которая плавится и теряет голову по щелчку пальцев какого-то там слизеринца! Она, черт возьми, Гермиона Грейнджер, которая никогда не сдавалась и не пасовала ни перед кем - ни Пожирателями смерти, ни оборотнями, ни драконами, и уж тем более не собирается просто так сдаваться какому-то самонадеянному придурку! Кажется, она заигралась в Мию Спэрроу, слишком увлеклась разыгрываемой ею ролью, напрочь позабыв о том, кто она есть на самом деле. И у неё есть один день, чтобы об этом вспомнить.
Едва выпив утренний кофе и выкурив сигарету, она полностью пренебрегла завтраком, собралась и вихрем понеслась в Косой переулок. Во “Флориш и Блоттс” она смела с полок все, что касалось Второй магической войны и Золотого трио, включая даже макулатуру авторства Риты Скитер. Её покупки не поместились даже в две корзины, и она бросила эту затею, не дойдя до кассы, сочтя даже промежуточный результат удовлетворительным. Затем она прогулялась в другой конец переулка, туда, где почти возле самого “Гринготтса”, будто назло гоблинам, красовалась статуя Золотого трио – которую они втроем дружно ненавидели, но, как сказал в ответ на все их возмущения Кингсли – “это не для вас”. Она старательно избегала этого “шедевра” волшебного искусства, каждый раз выстраивая маршрут так, чтобы не пройти мимо даже случайно, и теперь с удивлением и неверием смотрела на монумент, усыпанный цветами, свечами, мелкими игрушками и сувенирами, во все глаза. После войны прошло семь лет. Семь лет, а люди все продолжали приносить цветы к статуям тех, кого считали своими спасителями. Она взглянула на свою мраморную копию другими глазами. Неужели для кого-то это было и в самом деле так важно?.. Она была так важна?..
Гермиона никогда, вопреки общественному мнению, не считала себя героиней. В самом деле? Она? Напуганная, одинокая девочка, своими руками лишившая себя семьи?.. Дрожащая от холода и страха в утлой, продуваемой всеми ветрами палатке?.. Плачущая и растерянная, когда от них ушел Рон? Кричащая от боли и умоляющая о пощаде на каменном полу Малфой-мэнора? Та, кто своими глазами видела, как умер Фред, наблюдала за убийством Снейпа, смотрела на мертвые тела Римуса и Тонкс, пока её лучший, единственный друг шел умирать, и ничего с этим не сделала, не помогла, не спасла? В ней не было ничего героического, а те, кто считали иначе – просто ни черта не знали. Поэтому её неимоверно злили все те пафосные эпитеты, которыми её награждали пресса и общество – они казались ей приторно-льстивыми и лживыми, и, как показало время, она была права. Стоило лишь единожды пойти против мнения общества о том, как ей полагается жить – и все забыли о том, как превозносили еще совсем недавно “золотую девочку”, “героиню войны”, “ярчайшую ведьму своего поколения”. Она не оправдала их ожиданий, и за это её были готовы забросать камнями и разорвать на куски. Гермиона была уверена, что едва ли кто-то в магической Британии готов сказать о ней доброе слово, но сейчас, глядя на эти цветы у собственных мраморных ног, плюшевых выдр, десятки открыток с надписями “Я хочу быть такой же отважной, как ты, Гермиона!”, “Когда я вырасту, я хочу стать, как ты”, “Ты вдохновляешь меня, не сдавайся никогда! “ и им подобным, она почувствовала как в носу защипало, а на глаза навернулись слезы - от того, насколько она была растрогана, поражена, восхищена, горда собой и счастлива.
В самом деле.
Она прошла войну рука об руку с самым опасным попутчиком на свете.
Она жива, здорова и все еще не сломлена.
Она, черт возьми, ограбила Гринготтс в облике Беллатрикс Лестрейндж и сбежала оттуда на драконе!
И она, видит Мерлин, еще покажет им всем! Ради себя, и ради всех тех девчонок, что, оказывается, смотрят на неё во все глаза, потому что верят в неё - чтобы поверить в самих себя.
Все проблемы, которые еще накануне казались катастрофой мирового масштаба, в одно мгновение сжались до размеров игольного ушка. Какой-то самоуверенный сноб хочет с ней потрахаться без обязательств, чисто для развлечения!? И она думала, что у неё нет другого пути, кроме как согласиться? Боже, сейчас даже произнести это в своей голове было смешно и нелепо. Нет уж, столь дорогие игрушки Малфою уж точно не по карману.
Радостно рассмеявшись, и, совершенно не смутившись тем, что, кажется, напугала этим проходящую мимо волшебницу, Гермиона развернулась и прошла прочь. Ей было так легко и свободно, как будто туфли парили над асфальтом, не задевая его. В крови лопались и переливались пузырьки пронзительно острого счастья, ей хотелось летать, смеяться и танцевать, да еще было бы здорово рассыпать вокруг себя искрящиеся звездочки, и чтобы была радуга в небе, и мимо проносились великолепные единороги. И рядом был кто-нибудь, кто держал бы её руку в своей, и мог чувствовать то же, что и она.