Малфой ушел на работу в превосходном настроении, предвкушая сегодняшний вечер, и уже ничем не напоминал того разбитого безумца, каким был всего лишь позавчера, даже самому себе.
Все время, которым в этот день располагала Гермиона, было потрачено ею на судорожный поиск и изучение книг по этикету, которые были представлены в библиотеке Малфой-мэнора не то чтобы в изобилии. Видимо, наследники рода Малфоев получали знания по этому предмету с материнским молоком и не нуждались в дополнительных источниках информации на этот счет - в отличие от неё. Нет, она, разумеется, понимала, для чего нужны салфетки, и как пользоваться вилкой для рыбы, однако этикет трапезы как таковой никогда не был предметом её глубокого изучения – а потому она ощущала себя как никогда близкой к провалу. Какую бы игру не затеял этот белобрысый павлин, он не упустит возможности подловить её или прямо указать на оплошность, что совершенно недопустимо для чистокровной благовоспитанной гувернантки. Гриффиндорка даже рискнула заглянуть на кухню к домовикам, с которыми вполне неплохо поладила за последние месяцы, и спросила, что будет подано на ужин. Слава Годрику, в меню не оказалось ничего, что вызвало бы у неё затруднения, и, даже не дослушав эльфа, во всех подробностях расписывающего ей тонкости прожарки стейков, которые предпочитает хозяин, она поспешно сбежала обратно в библиотеку.
К вечеру она была абсолютно уверена в себе. Легкий трепет в груди она объяснила сама себе тем, что понятия не имеет, чего ожидать от Малфоя с его двусмысленными разговорчиками, но остальное не вызывало у неё ни малейшего беспокойства.
Впрочем, Драко, казалось, не был настроен на продолжение игры в кошки-мышки, и они вполне мирно побеседовали за прекрасным эльфийским вином, поданным к закускам, обсуждая вопросы обучения Скорпи, постепенно перейдя к образованию в целом, а затем – и к разговорам о Хогвартсе. Вино, чудесным образом не заканчивающееся в её бокале, согрело приятным теплом, окончательно сняв напряжение и позволив расслабиться ровно настолько, чтобы следить за тем, чтобы не ляпнуть лишнего, но при этом негромко, сдержанно смеяться над рассказами Малфоя, которые оказались действительно забавными. Его воспоминания, на удивление, не ограничивались проделками слизеринцев – он в красках рассказал ей и о вечных казусах со взрывами Симуса Финнигана, и вспомнил пару вполне невинных промахов Лонгботтома, а то, каким восторгом загорелись его глаза при упоминании незабываемого фейерверка от братьев Уизли на пятом курсе, тронуло Гермиону почти до слез. Ей мучительно захотелось поделиться и другими проделками близнецов, которые наверняка вызвали бы его восхищение, но вовремя подали горячее, и она опомнилась: едва ли Миа Спэрроу могла что-то об этом знать.
Она поощряла его словоохотливость, которая позволяла избегать того, чтобы слишком много говорить самой, и, найдя в ней внимательного и чуткого слушателя, Малфой раскрепощался все больше и больше, поразив её окончательно тем, как высмеивал самого себя на третьем курсе, когда он полез к гиппогрифу, только чтобы привлечь внимание какой-то девчонки.
Они болтали, все время над чем-то смеясь, и не замечали, какими удивленными глазами следит за отцом Скорпиус, жадно ловя каждое его слово. О его манерах было забыто, почти так же, как и о его присутствии за столом в принципе, потому что мальчик сидел, почти не дыша, стараясь есть так, чтобы даже вилка случайно не звякнула о тарелку, нарушив тем самым волшебство момента. Он никогда не видел отца за этим столом таким оживленным, таким… открытым и настоящим, каким он обычно бывал только наедине с ним где-нибудь под открытым небом, вдали от толстых стен мэнора и чужих глаз. Однако глаза Мии, которые она не сводила с его отца весь вечер, видимо, не были для него чужими, и мальчик, не знающий, что происходит, просто чувствовал, что, что бы это ни было, ему не хотелось, чтобы оно закончилось.
Ужин подошел к концу, и Гермиона почти пришла к выводу, что это, пожалуй, был самый приятный вечер за… очень много месяцев, когда наконец подали десерт. Но, опустив глаза на стол, она немедленно вспомнила непреложную истину, о которой умудрилась позабыть: никогда не чувствуй себя в безопасности рядом со слизеринцами, не доверяй им и всегда жди подвоха.
Она не ждала.
А подвох был.
Этот мерзавец велел подать на десерт клубнику со взбитыми сливками.
Как банально, пошло, вульгарно и… откровенно.
Гермиона замерла, инстинктивно закусив нижнюю губу, не в силах отвернуться от сочных, крупных, темно-красных ягод, и чувствовала, как её буквально насквозь прожигает насмешливый взгляд серых глаз. Она медленно выпустила воздух через нос, и наконец взглянула на блондина напротив.
- Скорпиус, напомни мне, пожалуйста, как положено есть ягоды, если они поданы в качестве отдельного блюда? - как ни в чем ни бывало обратился Малфой к сыну, пряча усмешку и продолжая смотреть прямо на неё.
- Ягоду берут рукой за плодоножку, обмакивают в соус или дрессинг, если они поданы, и едят целиком, - тоном самого прилежного ученика оттарабанил мальчик, заслужив одобрительную улыбку отца.
- Мисс Спэрроу, попробуйте, - искушающе улыбнулся паршивец на этот раз ей. - Понимаю ваши сомнения насчет клубники в сентябре, но… - тут он двумя пальцами подхватил самую крупную ягоду со своей тарелки, медленным, слишком медленным движением окунул её в пышную сливочную пену, а затем, хищно осмотрев со всех сторон, поднес к губам.
Гермиона могла поклясться, что ни в одном учебнике этикета не было указаний на то, что перед тем, как съесть проклятую ягоду, нужно высунуть язык, медленно обвести по кругу, собирая им взбитые сливки, плотно обхватить её губами так, чтобы они образовывали тугое, безупречное кольцо, впиться в сочную мякоть зубами, не то кусая, не то целуя, а потом отбросить то, что осталось, на блюдце, медленно слизывая с покрасневших, влажно блестевших губ капли алого сока. Черт, когда похожие фокусы с мороженым проделывал на шестом курсе кретин МакЛагген, она едва могла сдержать тошноту и отвращение, но в исполнении Малфоя это было греховно искушающим.
- … она на самом деле великолепна, - закончил Малфой фразу таким бархатным, таким соблазнительным баритоном, что Гермиона осознала в ту же секунду: содержание своих сегодняшних снов она могла предсказать с точностью прабабки Трелони.
- К сожалению, у меня аллергия на клубнику, - снова опустив глаза, чтобы ненароком не пересечься с ним взглядом, с притворным разочарованием произнесла Гермиона. Она не станет ему подыгрывать. Ни за что.
- В самом деле? - спросил Малфой, но в голосе не было удивления, а лишь поддразнивание и вызов. Казалось, он едва сдерживает озорной смех - настолько довольным было его лицо от этой проделки.
- Увы, - вздохнула она, и метнула на него быстрый взгляд в ожидании следующего хода.
- Мне стоило узнать больше о ваших предпочтениях и о том, что запретно, - обронил Малфой, беря еще одну ягоду и тщательно, Мерлин, слишком тщательно обмазывая её сливками со всех сторон. - Мне очень жаль, ведь по моей вине вы не получили от этого ужина должного удовольствия, - он поднес клубнику к губам, но на этот раз погрузил ее в рот одним движением, и, обхватив губами, медленно вытянул обратно, вновь темно-красную и блестящую.
- Что вы, мистер Малфой, - хрипло проговорила Гермиона, потому что во рту внезапно пересохло, а внизу живота завязался тугой, тянущий узел. - Все было прекрасно, уверяю вас. До тех пор, пока не подали десерт.