За ужином он не сделал ничего.
Кроме того, что все время, не отрывая и не скрывая потемневшего взгляда, смотрел на её рот, пока она ела маленькой ложечкой чертово крем-брюле, с тающей во рту сахарной корочкой и нежной, кремовой сердцевиной, наслаждаясь текстурой и вкусом, не будучи в силах заставить себя отказаться от этого удовольствия. И Гермиона не смогла отказать себе и еще в одной малости - зная, что он смотрит, видя, как он смотрит, она смаковала каждую ложку, даже не думая скрывать того наслаждения, которое получала - и от десерта, и от его жадного, восторженного взгляда.
На следующий день Малфой оказался в столовой раньше неё, и было так естественно с его стороны, как воспитанному джентльмену, подвинуть для дамы стул, когда она садилась. Впрочем, протокол едва ли предусматривал то, как он на мгновение склонил голову к её шее, и, обдавая горячим дыханием, от которого она с ног до головы покрылась мурашками, спросил бархатным баритоном возле самого уха, едва не касаясь его губами: “Вам удобно, мисс Спэрроу?..”
Черт, ей не было удобно в его присутствии, никогда. Она против воли думала о нем постоянно – его якобы случайных прикосновениях, длинных пальцах, обволакивающем шепоте, соблазнительных губах. Гермиона не могла бы с точностью сказать, в какой момент начала кожей ощущать его присутствие в комнате еще до того, как он позволял себя заметить. Когда начала постоянно бросать короткие, полные предвкушения взгляды на его руки в ожидании очередного запретного мимолетного прикосновения. Зачем во время трапезы то и дело смотрела на его рот, отмечая каждую деталь: то, как его нижняя губа плотно обхватывает край чашки, когда он пьет кофе, как приоткрывается его рот во время еды, как точно и аккуратно край салфетки скользит по его губам, стирая с них влажный, манящий блеск. Она смотрела, как двигаются мышцы его челюсти, когда он жует. Смотрела, как он глотает пищу, провожая внимательным взглядом каждое движение его кадыка. Она смотрела. И не могла перестать.
Каждая его выходка, будь то небрежный росчерк кончиками пальцев вдоль её бедра за ужином, или мимолетный намек на оральный секс с ягодами винограда или вишни за завтраком, распаляла её воображение, и одновременно – злость на его глупые игры и то, как он бесподобно в них хорош. Малфой балансировал на грани приличия, никогда не пересекая её чересчур грубо, не заходя слишком далеко или хотя бы достаточно, чтобы дать ей повод к резкой отповеди. А если бы такой повод и появился - Гермиона отдавала себе отчет в том, что навряд ли бы стала возражать даже тогда. Но пока все его прозрачные намеки оставались в той серой зоне, когда при желании их можно было бы списать на её собственное разыгравшееся воображение, и тем позволяли ей делать вид перед ним и самой собой, что ничего особенного не происходит, молча разрешая Малфою продолжать эту игру, с головой поглотившую их обоих. Разум настойчиво советовал ей сжаться в комок и зажмурить глаза как можно крепче в его присутствии, но Гермиона почти не могла сопротивляться желанию поддаться на все уловки, придвинуться чуть ближе, смотреть еще внимательнее, словно она была безмозглой бабочкой, которая продолжала лететь к манящему огоньку, наплевав на то, что он непременно сожжет её крылья дотла.
Апофеозом наглости с его стороны стала небольшая книжка, которую он передал Гермионе за завтраком в продолжение их беседы накануне о литературе, с просьбой ознакомиться во время уроков Скорпи или в его дневной сон, чтобы они могли обсудить её вечером.
Книга, в первые пятнадцать страниц притворявшаяся довольно занятным детективом с интригующей завязкой, на поверку оказалась настолько откровенной эротикой, что от прочтения всего нескольких абзацев у неё запылали щеки, словно у первокурсницы, в чьем присутствии впервые произнесли слово “член”. Она хотела отшвырнуть её в самый дальний угол библиотеки, а еще лучше – в камин, но… за два часа прочитала до конца, временами забывая, как дышать. Красноречивые, пошлые, подробные описания абсолютно развратных вещей возбуждали все больше по мере того, как предательское воображение живо рисовало картинки того, как это могло бы быть с ней и… Малфоем.
Разумеется, за ужином он завел легкий разговор о сортах эльфийского вина, превосходстве французских сыров над швейцарскими и тому подобной ерунде, которая была как нельзя кстати за столом.
О книгах и литературе не было сказано ни слова, но Гермиона отчетливо видела, как черти пляшут в его серых глазах, а по губам то и дело пробегает легкая усмешка.
Он, черт побери, знал, что она прочитала эту проклятую книгу. И мысль об этом заводила его с полоборота, а вкупе с её розовеющими щеками и тем, как она то и дело закусывала свою пухлую нижнюю губу, скользя взглядом по его пальцам, обвивающим ножку высокого бокала, просто взрывала сотни фейерверков у него внутри. Но упрямая девчонка продолжала делать вид, что не замечает происходящего, и он ждал, с каждым днем распаляя её все больше и больше, и сгорая в этом пламени сам, давно позабыв о первоначальной цели всех этих игр и о том, была ли она вообще.
Малфою и в голову не приходило, что у их взрывоопасной игры есть безмолвный наблюдатель – и был это вовсе не Скорпиус, который по детской невинности и наивности не видел никакой двусмысленности ни в их голодных взглядах, ни в случайных прикосновениях, ни прозрачных намеках.
Блейзу Забини не стоило ни малейшего труда догадаться о том, что в личной жизни друга происходит что-то чрезвычайно интересное, и притом никак не связанное с Асторией, которая отбыла во Францию.
В соответствующем направлении его мысли подтолкнул счет - с виду самый обычный оплаченный счет, который Малфой небрежно бросил среди других бумаг на своём столе. Сперва внимание Забини привлекла сумма, которая отлично смотрелась бы на бланке ювелирного магазина - но никак не на квитанции от службы доставки. Присмотревшись получше, итальянец усмехнулся: счет был выставлен за доставку корзинки клубники с другого конца планеты. Клубники. В сентябре. Чрезвычайно любопытно! Мог бы купить её в обычном супермаркете, особенно если учесть, что Скорпиус не очень-то и любит эту ягоду. Так к чему столько усилий?.. Или точнее - ради кого?..
С того дня Забини стал с интересом следить за каждым движением Малфоя, и очень скоро утвердился в своих подозрениях. То, как периодически темнели его глаза, как он рассеянно касался кончиками пальцев или пера своих губ, и периодически впадал в задумчивость, жмурясь словно кот на солнышке, говорило только об одном – Драко Малфой то ли нарушил свой многолетний добровольный целибат, то ли вот-вот сделает это. Последние сомнения окончательно развеял его поход в книжный магазин с очень специфической литературой, где Малфой проторчал добрых полтора часа, перебирая романы весьма фривольного содержания – о да, Блейз не побрезговал незаметно последовать за ним и туда, хвала создателю дезиллюминационных чар. А отсутствие в его окружении новых девушек и то, как он каждый вечер спешил домой, не оставляли большого выбора вероятных претенденток.
Все это нравилось и не нравилось Блейзу одновременно.
С одной стороны, он был рад тому, что друг, кажется, наконец-то потихоньку отпускал свое помешательство на одной кудрявой гриффиндорке, и был готов двигаться вперед, и это обнадеживало. С другой стороны, эта девушка, гувернантка Скорпи – а итальянец был практически уверен, что предметом интереса Малфоя стала именно она, чем-то его смущала. Для того, чтобы развеять свои довольно-таки безумные подозрения или, в худшем случае, убедиться в их справедливости, ему нужно было увидеться с ней еще раз, но, заглянув в мэнор пару раз вечером, чтобы навестить крестника, мисс Спэрроу Блейз так и не встретил: у неё тоже был вполне определенный рамками здравого смысла рабочий день, а в мэноре она, в отличие от предыдущей гувернантки, не жила. Во всяком случае, пока – поэтому Забини не оставалось ничего другого, кроме как продолжать наблюдать за Малфоем и ждать, когда все происходящее переполнит его настолько, что ему придется с кем-то поделиться всем этим. И он очень надеялся, что они не совершают роковой ошибки – ни Малфой тем, что делает, ни он тем, что не делает ничего.