Чары сработали на следующий день ближе к полудню, когда Скорпи вовсю постигал премудрости французского языка, а сам Драко разбирал бумаги, доставленные из офиса. Все назначенные встречи он без угрызений совести свалил на Забини, коротко рассказав о происшествии с метлой в субботу и объяснив свое отсутствие необходимостью побыть с сыном.
Почему он не сказал другу, что заболела гувернантка – Драко едва ли мог объяснить даже самому себе. Отсутствие ответственного человека, с которым можно было оставить Скорпиуса, было вполне уважительной причиной, и язвительному Забини вовсе не обязательно было знать, что он переживал за неё настолько, что почти всю ночь провел у её постели, как верный пес. Но Малфою казалось, что стоит произнести вслух лишь одно слово – и все остальное станет ясно, как белый день, а потому предпочел промолчать. О том, что конкретно имелось в виду под емкой фразой “все остальное”, блондин предпочитал не задумываться.
И он честно не задумывался. Пока его ладонь не накрыла её сухие губы, а он сам не оказался рядом с ней, все еще одетой в его футболку, на её постели. И вот тогда мозг как будто встрепенулся и напомнил ему все: то, как он держал в своих руках её трясущееся от озноба тело, алые пятна румянца на заострившихся скулах, а главное – тот самый момент, когда он уже стянул с неё белье, но еще не одел в футболку, и прижимал к себе, одной рукой обхватив хрупкие плечи – обнаженную, горячую, дрожащую, что теперь, при свете дня, будило в нем отнюдь не невинные ассоциации.
Он хотел сбежать тотчас же, пока не натворил очередных глупостей. Но Миа ухватилась за него, как за спасательный круг, и спросила… о Скорпи. Как будто единственным, что было для неё важным, был его сын. Её лихорадило всю ночь, она едва ли могла встать самостоятельно и была не в состоянии произнести ни слова, не захлебнувшись кашлем – но спросила о нем.
Это поразило его больше, чем Поттер, вернувшийся за ним, чтобы вытащить из охваченной Адским пламенем Выручай-комнаты. Больше, чем Грейнджер, вступившаяся за него на суде. Это было немыслимым в его системе координат – и в то же время абсолютно точно реальным.
Драко слишком давно понял и смирился с тем, что, по большому счету, до Скорпиуса никому нет дела, кроме него.
Астория не приняла сына, а с ней – и все Гринграссы, с первого же взгляда убедившись, что мальчик родился истинным Малфоем, от белого пушка на голове до льдисто-серых глаз. В этом крошечном, пока еще совсем некрасивом младенце уже тогда не было почти ничего от Гринграссов, а когда мальчик получил диковинное имя в традициях Блэков, разумеется, в сочетании с фамилией отца – они и вовсе от него почти что отказались. Не формально, конечно – Скорпиус регулярно получал на день рождения и Рождество подарки от родни с материнской стороны вместе с вежливыми поздравительными открытками, которых не мог прочитать, но и только. Они не приходили навестить его без повода, а когда повод все-таки находился – одаривали мальчика рассеянными взглядами и натянутыми улыбками, после чего возвращались к своим делам, даже если они сводились к бессмысленной болтовне за чаем.
Люциус и Нарцисса интересовались Скорпиусом ровно в той степени, какой заслуживал наследник и продолжатель их древнего рода, возлагая на него огромные надежды и даже не думая их скрывать. Поэтому, когда малыш подрос, и пришла пора обучения и воспитания, столкновение было неизбежно – и оно, конечно же, произошло. Драко в пух и прах разругался с матерью, которая была преисполнена намерений вылепить из Скорпиуса маленькую копию его самого, только с учетом допущенных, по её мнению, ошибок. И видение этих самых ошибок у них с Нарциссой категорически не совпало, а Люциус и вовсе предпочитал не вмешиваться в эти дела, не предприняв ни малейшей попытки как-то смягчить конфликт между женой и сыном. Скандал был грандиозным, особенно по меркам их благородного семейства, в котором никогда не опускались до вульгарной ругани, предпочитая решать все с фальшивыми улыбками на лицах и в самых галантных выражениях. Однако тогда, видимо, Драко переполнил чашу родительского терпения окончательно – и узнал о себе чертовски много нового, большую часть чего с тех пор отчаянно хотелось позабыть. Испытательный срок Люциуса к тому времени истек, и родители демонстративно собрали вещи и покинули мэнор и Британию заодно, предоставив непутевому отпрыску возможность и дальше позорить род Малфоев, руша все традиции воспитания, принятые в чистокровных семьях. И портить тем, что называл воспитанием он, своего единственного наследника.
Драко не стал их останавливать, почувствовав скорее облегчение, чем печаль, как только погасло синеватое свечение портала.
Если говорить о людях, которым Скорпиус был небезразличен, то был еще, конечно, Забини, который по-своему любил мальчишку, однако явно предпочитал разделять связанные с ним радости, нежели горести. И на этом, пожалуй, и без того недлинный список заканчивался.
Всего за какие-то три года безоглядная, безрассудная любовь к сыну и категорическое нежелание повторять допущенные им самим ошибки провели черту между Драко и людьми, которые были так важны и дороги ему раньше. Они могли бы стать самыми близкими для Скорпиуса, но вместо этого лишь отрезали Драко вместе с сыном от себя, и оставили в одиночестве, никем не принятым и не понятым.
Поэтому то, как вела себя эта девушка, так сильно поражало его.
Невольно ему вспомнился первый день, когда Миа пришла в мэнор, застав их за игрой в саду. Тогда в её мыслях царила такая необъяснимая никакой рациональностью любовь и счастье при взгляде на его ребенка, которая шокировала Малфоя – и после этого он никогда больше не пытался лезть ей в голову. Сам он объяснял это уважением к личным границам, но на самом деле это был страх. Страх больше не найти в ней этого тепла и любви, когда она познакомилась с ним и Скорпиусом ближе. Страх того, что, став фактически вторым после самого Драко человеком для Скорпи, Миа больше не чувствует к нему этого, и в конечном итоге поступит с его мальчиком так же, как и все - просто уйдет в какой-то момент, оставив очередную рваную рану в детской, ни в чем не повинной, душе. Разумеется, он отдавал себе отчет, что мисс Спэрроу - лишь наемный работник, и рано или поздно все равно исчезнет из их жизни, но предпочитал раньше времени не думать об этом, с опаской наблюдая со стороны за тем, как их отношения с его сыном становятся с каждым днем все ближе и глубже.
То, как мягко, но в то же время настойчиво и неуклонно эта девушка проникала в их маленький мир, настораживало и пугало его. Его собственная необъяснимая тяга к ней, которой почти невозможно было сопротивляться, обожание Скорпи - все это находило отклик в Мии, словно в зеркале. Она щедро платила им их же монетой, становясь уже не просто важной - но необходимой каждому из них, и Малфой не хотел даже думать о том, к чему это могло привести.
Отчасти поэтому он сбежал и в этот раз, пробормотав что-то вежливое напоследок, но с тех пор не переставал думать обо всем этом ни на минуту. Поэтому больше не навещал её, получая подробные отчеты от домовиков. Поэтому избегал встречи, распорядившись подавать еду в её комнату. Он был растерян и не знал, что и думать. Судьба непостижимым образом послала ему женщину, которая смогла полюбить его ребенка почти так же, как он сам, в то время как вся кровная родня фактически отвернулась от него. Женщину, которая сделала благополучие Скорпиуса своим приоритетом – не по долгу службы, а по велению души, и получила от мальчика море преданности и благодарности в ответ. Она была умна, красива, и Драко хотел её всем своим существом. Это было намного больше, чем просто желание секса и физическое влечение.