И это доводило его до внутренней истерики.
Музыка давно стала средством, помогавшем ему отпустить кружащие воронами в голове мысли.
Он в полной мере оценил это, когда впервые за много месяцев остался один в мрачном мэноре: Скорпи спал, Астория блистала на очередном приеме, где чествовали героев проклятой войны, а родители не так давно покинули поместье, переехав во Францию. Он не был пьян тогда – не мог себе позволить напиться рядом с ребенком, но было так одиноко, так плохо и отчаянно больно, что рука сама потянулась к изящному ножичку для разрезания писем. Ему было не впервой расчерчивать тонкими линиями разрезов предплечье, где когда-то выползала из черепа черная змея. Драко и не думал ни о чем фатальном – его просто зачаровывал контраст белой кожи и алых линий с проступающими бисеринками крови на ней, а боль, острая, локальная, но несильная, помогала чувствовать себя живым, балансировать на самом краю реальности. Но в тот раз что-то как будто подтолкнуло его под руку, и он отложил нож. Драко казалось, что он бесцельно бродит по пустым и тихим коридорам мэнора, но ноги вели его прямиком в музыкальный салон. Он потянул на себя дверь, так хорошо знакомую с детства, сделал несколько шагов, открыл крышку рояля, на которой не было ни единой пылинки, и пробежался неуверенными пальцами по клавишам – впервые за много лет.
В тот раз он провел за инструментом почти три часа, вспоминая все то, чему ему когда-то учили. Когда крышка закрылась под его руками с тихим стуком, внутри было пусто и тихо. И с тех пор он приходил сюда регулярно – но только тогда, когда никто не мог об этом узнать. Почему-то его музыка была для него чем-то глубоко личным, собственной тайной, отдушиной, о которой не знала ни одна живая душа.
И сейчас Драко отдавался ей, начав с давно выученной наизусть партии “Лунного света” Дебюсси, которая постепенно перетекла в импровизацию, так созвучную с его чувствами и мыслями.
Жизнь как будто в очередной раз издевалась над ним, маня прямо перед глазами призрачным шансом на счастье – таким близким и таким невозможным. Сколько раз его еще ткнут носом в его ошибки?.. Сколько раз он еще пожалеет о неверных решениях, которые принял, и которых был не в силах изменить?.. Драко было всего двадцать пять, а чувствовал он себя так, как будто позади уже целая жизнь, и он стоит посреди развалин, оставшихся от всего того, что было когда-то планами, надеждами, мечтами. И не было заклинания, способного восстановить из этих обломков хоть что-то. И, как бы ему ни хотелось обратного, Миа Спэрроу тоже не была этим чудом. Лорд Малфой и гувернантка!.. Невозможно, немыслимо. И черт бы с ним, если бы это касалось только его. Но Скорпиусу никогда не отмыться от клейма ребенка, отец которого бросил его блестящую мать ради простушки-прислуги. Или еще лучше - сын Пожирателя смерти, от которого даже жена ушла, после чего он не мог претендовать ни на что большее, чем гувернантка. Все эти пересуды в сочетании с громкой фамилией превратят годы в Хогвартсе для Скорпи в настоящий ад, особенно если он пойдет по стопам родителей и окажется на Слизерине - в их среде подобного не прощали. А уж чего, но семи лет травли, сплетен и насмешек Драко для сына не хотел. Уже сейчас воспоминания о его грязном прошлом поблекли и потеряли остроту, а еще через пять лет, если он не допустит глупых ошибок и будет вести себя осмотрительно и безупречно, юному потомку Малфоев и Гринграссов и вовсе простят все грехи предков. Пусть для этого придется отказаться от собственной жизни - но такова была цена его прошлых ошибок, и Драко был готов её заплатить, если это означало безоблачное будущее и открытые дороги для Скорпиуса.
Музыка всегда помогала ему справиться с эмоциями и посмотреть на все ясным, отстраненным взглядом. И в этот раз не подвела – последние ноты еще дрожали, растворяясь в воздухе, когда он плавно отнял руки от клавиатуры, вынося самому себе очередной приговор.
А потом поднял глаза – прямо на неё.
Замершую испуганным олененком в полутьме, сверкающую огнями зеленых глаз, словно кошка, хрупкую и трогательно прижимавшую к груди стопку каких-то пыльных книг, которые рассыпались с оглушительным грохотом, как только она поняла, что её заметили.
- Знаете, - с усмешкой произнес Драко, выныривая из мрачных мыслей и наклоняясь, чтобы помочь ей собрать книги и заодно взглянуть, что же она выбрала, - у меня была однокурсница, которая наверняка прокляла бы вас чем-нибудь ужасным, если бы только увидела, как часто вы роняете книги.
- О, я уверена, она нашла бы для меня смягчающие обстоятельства, - тихо рассмеялась Гермиона, а затем осеклась.
Оба поняли, о ком идет речь; в памяти обоих пронеслась та самая сцена на софе в Белой гостиной; обоим стало мучительно неловко.
- Позвольте, я помогу вам донести книги, - кашлянув, произнес Малфой первое, что пришло в голову, чтобы нарушить повисшую тишину.
- Да, конечно, - кивнула Гермиона и, не дожидаясь большего, взяла две из них и быстро пошла в нужном направлении.
Ей хотелось как можно скорее оказаться в своей комнате одной, чтобы успокоиться и привести разбушевавшиеся мысли и чувства в порядок. Пугающая реальность еще одного из её снов, а еще контраст его утонченной, невероятно притягательной красоты и последующего напоминания о почти случившемся между ним и той, кого он считал Гермионой, больно резанул сердце, и девушке необходимо было немедленно в этом разобраться. Разумеется, в одиночестве.
К детскому крылу они подошли в обоюдном молчании. Каждый его шаг отзывался в ней, делая чуть громче биение сердца, увеличивая дозу кислорода, необходимую при каждом вдохе, ускоряя бег крови по венам. Спасибо тому волшебнику, кто проектировал этот приглушенный полусвет в коридорах мэнора после заката – иначе её раскрасневшиеся щеки сказали бы Малфою намного больше того, на что она была готова. Или думала, что готова.
По этой же причине она не стала зажигать света в своей комнате, когда они туда вошли. Света от пламени в камине было вполне достаточно, чтобы пройти к письменному столу и положить на него книги. Более чем достаточно, чтобы увидеть его руки совсем рядом с её, когда он сделал то же самое. Свет был вовсе не нужен, чтобы ощутить каждым миллиметром кожи то, как близко он стоял. Насколько близко.
Они осознали это одновременно. Развернулись, отворачиваясь, как им думалось, в разные стороны – но оказались лицом к лицу. Соприкоснулись плечами – конечно же, случайно.
И совсем случайно, непреднамеренно, невольно, в следующее мгновение его губы коснулись её – и наоборот.
Легко, осторожно, боязливо.
========== Глава 39. ==========
Он не отпрянул.
Она не отступила.
Её рука скользнула вверх по его груди, плечу, шее, зарываясь тонкими пальчиками в короткие белые волосы на его затылке, притягивая ближе. Его ладонь легла на её лицо, обхватывая и приподнимая подбородок повыше.
Гермионе пришлось подняться на носочки, чтобы дотянуться. Драко наклонился, нависая над ней всем телом, чтобы тянуться ей не пришлось.
Все аргументы были позабыты; все за пределами этой комнаты потеряло значение. Были только двое, совершенно потерявшие контроль лишь потому, что оба слишком долго этого ждали и едва ли надеялись получить.
Она тихо выдохнула в его губы, почувствовав, как широкие ладони пробрались под тонкий трикотаж, сминая бархатную кожу спины и вжимая её в горячее мужское тело. Он глухо зарычал, когда она одним движением сорвала развязанный галстук с его шеи и отбросила его в сторону, а затем легко, едва касаясь, пробежалась пальчиками по пуговицам его рубашки, не пропустив ни одной.
Под тканью её свитера не оказалось ничего, кроме неё самой, и это обожгло его воспоминаниями трехдневной давности. Но на этот раз он не пытался быть джентльменом, не старался быть осторожным – и больше не отводил от неё жадного взгляда.