К обсуждению того, как им обоим стоит себя вести, они вернулись. Но гораздо, гораздо позже.
Далеко не все из того, что потребовала Миа, пришлось Малфою по вкусу. Она запрещала ему решительно все, любые намеки на проявление внимания вне стен её комнат, любые мелочи, которые даже чисто гипотетически могли бы раскрыть их секрет. Но, как бы он к этому ни относился, Драко принял все – потому что, в конечном счете, Миа была права во всем до последнего слова. Все, о чем она просила, было разумно и правильно - если это слово вообще было применимо к их преступной, неправильной по своей сути, связи.
Гермиона же постаралась сделать все от неё зависящее, чтобы не пустить Малфоя в свою жизнь дальше постели. Ей казалось, что чем больше она будет все контролировать, тем меньше шансов на то, что её влюбленность окрепнет и расправит крылья, разрушая ими остатки её маленького мирка.
Он думал, что она блюдет их репутацию.
Она же заботилась только о своем глупом сердце.
========== Глава 42. ==========
С того дня Малфой больше не позволял себе ни единого лишнего жеста в её сторону, ни одного взгляда.
Он скрупулезно следовал всем её правилам и тщательно придерживался их договоренностей. И если поначалу Гермиона была чрезвычайно этим довольна, радуясь и его сговорчивости, и своей предусмотрительности, то постепенно все происходящее стало обретать для неё совсем иные краски.
Малфой приходил к ней каждый вечер. Об этом они не договаривались – она просто позволила ему приходить, когда совпадут желания и возможности. Никогда не стучал – её комната была всего лишь через две двери от спальни Скорпиуса, и стук мог разбудить или привлечь его внимание. Это было правильно.
Они были близки только в пределах её комнат. Никаких ласк, поцелуев и тем более секса украдкой в библиотеке или его кабинете. Он ни разу не пригласил её в свою спальню. Она никогда об этом не просила. Но ей казалось, что они не многое потеряли. Первые их встречи были сплошным безумием дикого, неутоляемого голода - они просто набрасывались друг на друга, стремясь поскорее сбросить мешавшую одежду и оказаться на ближайшей горизонтальной плоскости. В этом не было ни малейшей изысканности, никакой эротики - только грубая, примитивная страсть, которая чаще всего заставляла их обоих начисто пропускать всякую прелюдию, переходя сразу к торопливому, лишенному всякой романтики и нежности, сексу.
Но по мере того, как первичное желание обладать друг другом постепенно затухало, оно уступало место совсем иным наслаждениям.
Драко больше не спешил, будто боясь, что она снова вот-вот ускользнет от него, и позволял себе все больше и больше фантазий, воплощенных в реальность. Он не оставил без внимания ни её роскошную ванну, ни письменный стол, ни даже книжные полки, которые впивались ей в спину, пока он жарким шепотом рассказывал ей на ухо, как именно хотел бы отыметь её в библиотеке в тех самых гетрах. Каждая близость с ним понемногу раздвигала её границы допустимого и возможного, и если поначалу Гермиона смущалась и убирала его настойчивые руки от самых интимных мест, то уже через две недели не могла отвести взгляда от того, как сама двигается на его члене перед огромным зеркалом в её гардеробной. Малфой творил с ней и её телом невероятные вещи, каждый раз едва заступая за грань допустимого и отодвигая её все дальше, и она подсаживалась на него, как на наркотик, предпочитая не думать о том, что будет тогда, когда придется от него отказаться. Это было охренительно, слишком хорошо, и плевать, правильно или нет.
Они ни разу не говорили об их связи и всем, что ей сопутствовало, нигде за дверями её комнат. Всегда он приходил к ней, и никогда наоборот. Малфой не спрашивал разрешения и не подавал сигналов. Никаких записок, которые могли попасться кому-то на глаза, или разговоров, которые могли быть подслушаны. Он просто появлялся на её пороге. Лишь один вопрос – только один – он задавал после того, как выпивал до дна их первый поцелуй за день. “Мне уйти?”. Она ни разу не ответила “Да”. Иногда ей хотелось это сделать, просто для того, чтобы посмотреть, станет ли он спорить, будет ли возражать. Но она знала – не станет и не будет. Чего Гермиона не знала – придет ли он после этого еще когда-нибудь. И не рисковала тем, что имела. Наверное, это тоже было правильно.
За исключением его короткого вопроса и часто немого ответа, они не говорили и когда были наедине – конечно, если не считать разговорами то, что происходило между ними в постели. Как и в самый первый раз, слова были излишни – что они могли сказать друг другу?.. Обменяться комплиментами или сообщить, как скучали друг без друга? В этом не было смысла, их тела говорили гораздо громче и откровеннее слов.
Во всем остальном смысла было еще меньше. Они не могли обсуждать чувства, эмоции, отношения – оба знали, что не имеют права ни на что из этого. Он был женат; она лгала. Даже говорить о следующей встрече не стоило – слишком ясным было понимание, что для них обоих было бы правильно, если бы она никогда не случилась. Но следующим вечером он вновь приходил, а она опять его ждала. Это было неправильно.
Гермиона ждала. Конечно, ждала. Она не переодевалась к его приходу в эротичное белье и не расстилала постель. Только принимала душ и меняла свой дневной наряд на что-то менее строгое и официальное. Читала книгу или работала за столом над документами, в которые он все равно никогда не заглядывал. Она ждала, но не хотела, чтобы он догадался, насколько сильно. Это казалось правильным.
Он всегда имел при себе волшебную палочку и каждый раз, кроме их спонтанного первого секса, сам накладывал на её живот противозачаточные чары – внимательно и скрупулезно. Это не было обязательным – в конце концов, она не хотела от него детей и могла позаботиться об этом сама, да и в её случае все было далеко не так просто. В тот день в Малфой-мэноре Беллатрикс не стеснялась в применении к ней Круциатуса, и, хоть Гермиона и не сошла с ума, как родители Невилла, последствия все же были. К сожалению, это выяснилось слишком поздно – лишь когда они с Рональдом всерьез задумались о детях. Колдомедики развели руками и сообщили, что беременность возможна, но для этого необходимо пройти несколько курсов подготовки. На такие жертвы она в тот момент была не готова, и вопрос замяли до лучших времен, которые для них с Роном так и не наступили. Это была не та история, что она могла рассказать Драко, и Гермиона готова была преподнести ему в качестве причины какую-нибудь очередную ложь. Но они так и не поговорили об этом, и она приняла то, что таким образом он сохранял за собой контроль. Это было правильно, но её неизменно ранило его недоверие. Гермиона знала, что не имеет на это права; эта обида была неправильной.
Драко никогда не задерживался после секса дольше необходимого. Ни разу не воспользовался предложением принять душ, не говоря о том, чтобы остаться. Просто вставал, одевался и уходил. Как будто боялся провести с ней лишние минуты. Как будто сам факт его пребывания здесь, в этой комнате, с ней, за рамками секса, немедленно мог превратить его визиты и их связь - в нечто большее, чему не было места в его жизни. Стоило ему войти, как он жадно набрасывался на неё, не давая и слова сказать, за исключением короткого “Нет”, а после – спешил поскорее уйти. И, с точки зрения сохранения их секрета, это тоже было, несомненно, правильным. Но Гермиона ничего не могла поделать с тем, что с каждым таким уходом она чувствовала себя все более и более мерзко – использованной, отброшенной, ненужной. На эти чувства она также не имела права. Они тоже были неправильными.
После его ухода она лежала в постели и бездумно смотрела на закрывшуюся за ним дверь. Не ждала, что он вернется – он никогда не возвращался. А потом заставляла себя встать и пойти в душ. После третьего его визита Гермиона позволила себе уснуть, не покидая постели, и проснуться наутро со стянутой кожей между бедер от его высохшей спермы, в густом и плотном коконе его пряного, мускусного запаха. После седьмого – зажмурилась, чтобы сдержать подступившие слезы. Следующей ночью слезы сдержать не удалось, как и больше ни одной из тех ночей, что были потом. Это было вопиюще неправильно.