За пределами её спальни их общение тоже ни на кнат не изменилось. Они все так же завтракали за одним столом, молча или же обсуждая дела Скорпиуса, после чего он тепло прощался с сыном и, скупо кивнув ей или бросив безличное “Удачного дня, мисс Спэрроу” – без улыбки, даже не взглянув на неё – уходил.
Ужины проходили лучше – они по-прежнему могли говорить обо всем, обсуждая любые темы, от литературы до последних решений Визенгамота, но в этих разговорах все так же не было ни крупицы личного, особенного, предназначенного только ей. За все то время, что прошло с тех пор, как их отношения перешли на новый уровень, она не узнала о нем ничего, кроме секретов самых чувствительных мест его тела, потаенных фантазий и предпочтений в сексе. Когда она обводила кончиками пальцев серебристые шрамы на его груди от Сектумсемпры, он молча перехватывал и убирал её руки. Единожды она посмела поцеловать его левое предплечье, но он отдернул руку так, будто она оставила там не поцелуй, а ожог. Малфой не подпускал её ни на шаг ближе, не приоткрылся ни на дюйм. И, учитывая, что она должна исчезнуть из его жизни меньше, чем через три месяца, это было правильным.
И конечно же, речи не шло о свиданиях, ухаживаниях, подарках и цветах. Даже флирт, которого было всегда слишком много между ними с самого первого дня, испарился, как будто его вовсе никогда не было. Она и не рассчитывала на что-либо из этого, но порой Гермиона задерживала взгляд на этом холодном, равнодушном мужчине и не могла поверить в то, что между ними и в самом деле есть что-то большее, чем сугубо деловые отношения. Правильно. Это было правильно.
Почти все в их тайной связи было правильно и безупречно. Даже самый внимательный наблюдатель, глядя на них со стороны, не заподозрил бы, что между ними есть что-то большее, чем обычная субординация между нанимателем и работником, хозяином и прислугой. Однако Гермиона не могла не задаваться вопросом – а было ли это что-то на самом деле?.. Да, был секс, который с каждым разом по мере того, как они узнавали друг друга, становился все лучше и лучше. Но легкий зуд разочарования, который она почувствовала еще тогда, когда Драко в их первый раз просто оделся и ушел, никуда не исчезал. Наоборот, игла, впивающаяся в душу, с каждым разом становилась все острее и больше, и теперь причиняла не зуд, а самую настоящую боль. Гермиона была почти готова просить его остаться – хотя бы ненадолго, но знала, что не имела на это права. Она выдумала все эти правила, надеясь, что они уберегут её от чего-то большего по отношению к этому мужчине, чем просто влечение – и потерпела сокрушительное поражение. Малфой же тоже защищался, защищался так, как мог. Защищал себя от неё – или их обоих, от привыкания, привязанности, возможно, каких-то чувств, помимо страсти – и могла ли она упрекать его в этом, зная, что каждый день обманывает его. Каждое утро, от сдержанного приветствия за завтраком и каждый вечер, ложась с ним в постель, она лгала ему – даже когда молчала, лгала чужим лицом, которое выдавала за свое. И знала – он не простит. Только не ей, не Гермионе Грейнджер. Недели, месяцы лжи, даже когда они стали любовниками – любой мужчина, чья гордость была хотя бы на одну десятую столь бескомпромиссна, как у Малфоя, не простил бы такого, а уж он сам… Его отстраненность, извечные холодность и равнодушие за пределами её спальни, пришедшие на смену соблазнению и заинтересованности, глубоко ранили её каждый раз; но осознание того, что она сама себя лишила права на большее, обманывая его, и вовсе разбивало вдребезги.
Чем холоднее он был с ней днем – тем жарче был шепот ночью. Чем ближе был финал, после которого её ждали лишь закрытая дверь и пустая постель – тем крепче она его обнимала. Чем больнее ей становилось с каждым днем, тем яснее она понимала, как жестоко ошиблась. В себе, в нем, в своих решениях. Это не было просто флиртом. Просто сексом. Просто эпизодом, о котором она позабудет после Рождества.
Это никогда не было правильным.
Она влюбилась. Гермиона Грейнджер влюбилась в Драко Малфоя – безответно, отчаянно и абсолютно безнадежно.
Потому что он был женат, а она лгала.
Влюбиться в него было так просто. Взрослый Драко Малфой был великолепен: он был красив, умен и чертовски сексуален. А еще он любил – любил своего сына, и был в этой любви прекрасен, как ни один мужчина на свете. Он смотрел на неё так, как будто она была кем-то особенным. Он хотел её. Заботился о ней. Любовался ею. Влюбиться в него было легче легкого.
Любить его было тяжело. Безнадежно, бесперспективно, безрадостно. Одни сплошные “без”. Он был все так же красив, но холоден и равнодушен всегда, кроме быстротечных часов наедине. Слишком умен, чтобы не совершать ошибок и не подходить к ней ближе, чем уже сделал. Её тянуло к нему, словно самым мощным в мире магнитом, но невозможно было забыть: он не её. И её никогда не станет. Он больше не смотрел на неё, никак. Хотел заниматься сексом с ней, но не спать в её постели. Всегда был внимателен к её телу и желаниям, но не замечал её чувств. И с каждым днем находиться рядом с ним, так близко – но не сметь протянуть руку навстречу становилось все мучительнее, превращая все её существование в беспрерывную пытку.
Она так много думала об этом. Контролировала каждый свой жест, каждый взгляд, каждый шаг – чтобы не попасться, не выдать себя ненароком; чтобы он не догадался, что давно стал для неё гораздо большим, чем просто любовником. Если сначала они оба считали запретным секс, то теперь она понимала: её любовь к нему – вот что по-настоящему запретно. Это могло стать концом всего, это бы её погубило – если бы только он узнал. Если бы хоть раз посмотрел на неё внимательнее и обо всем догадался.
Их тайные встречи были единственным временем, когда Гермиона отпускала себя и позволяла себе чуть больше. Обнимать, целовать, дарить ему наслаждение, исполнять абсолютно любые желания. Касаться. Пробовать его на вкус. Дышать им. Шептать его имя, словно молитву, повторяя его снова и снова, словно он был единственным её божеством.
С каждым днем это чувство к нему, которое она боялась назвать даже мысленно, росло все больше и больше, затапливая все её существо, и то и дело грозясь выплеснуться наружу. Она впивалась ногтями в ладони, чтобы ненароком не коснуться. Отводила взгляд. Кусала губы, не давая словам прорваться.
И, конечно, ошиблась.
Всего один раз.
В минуту абсолютной расслабленности после ошеломительного оргазма, когда она обессиленно рухнула в его объятия, уткнувшись в плечо чуть ниже ключицы и лизнув его соленую кожу, тихо шепнула: “Боже, как же я тебя люблю!..“
Она не собиралась этого говорить.
Только подумала.
Про себя, как и накануне, и за день до этого. Как всегда.
Но чертовы губы шевельнулись, а из горла вырвался этот предательский, невозможный шепот.
Гермиона поняла, что натворила, в ту же секунду, почувствовав, как под ней напряглись его мышцы. Как он слегка дернулся – а потом вновь расслабился, так быстро, что она могла подумать, что ошиблась.
Он не сказал ни слова – наверное, все-таки не расслышал.
Оделся и ушел, как обычно – может, решил, что ему показалось.
Но следующим вечером – не пришел.
========== Глава 43. ==========
Остаток ночи Гермиона провела отвратительно.
Она вертелась в постели, бесконечно ворочаясь в попытках устроиться поудобнее и наконец-то уснуть. Потом заставила себя встать и принять ванну, смывая с себя его запах – вместе с его потом, спермой и слюной. Смывая все, что привыкла так бережно хранить на себе до последнего, надеясь, что так будет легче выбросить из головы свою ошибку и не думать о том, что будет теперь.
Это не помогло. Лишь под утро ей удалось забыться, но сон все равно был поверхностным и беспокойным – но хотя бы без мыслей, страхов и тревог. И без сновидений.