— Я же не дракон, чтобы видеть магические способности, — возразил Бертран. В поселении они не задержались: Сентуивир бегло осмотрел, что уже сделано, и выслушал краткий отчёт супруга о том, что ещё его люди надеются успеть до ненастья и холодов, и они тронулись дальше — дракону скучно было в башне, и он в любую погоду выезжал верхом, в любимых его местах уже тропки пролегли за много лет.
— Скажи ему, что может приходить и брать книги по целительству.
— Ты же не хотел никого пускать в башню, — удивился Бертран.
— Во-первых, — лениво проговорил Сентуивир, — последнее, на что такой мальчик посмотрит — это розовый мрамор и самоцветные подвески в светильниках, в лучшем случае он заметит, что это красиво, не задумываясь над стоимостью. Во-вторых, слабенький, но несомненный мажонок-целитель остался почему-то без наставника… кстати, не знаешь, почему?
— Да с его наставником случилась какая-то мутная история, — хмурясь, сказал Бертран. — То ли не от того лечил княжеского сына, то ли не тем… Не знаю подробностей, но старика казнили, а парня Ржавый успел увести из-под носа стражников. Должен он был лекарю за что-то, вот тот и потребовал от него спасти хоть ученика. Так, по крайней мере, он говорил.
— Если не врал.
— Если, — согласился Бертран. — Но не похоже, по-моему. Ржавый — не подарок, конечно, но я бы его в Гнезде Грифона точно десятником назначил, а со временем, возможно, и ещё бы повысил. Наглец, конечно, каких поискать, зато умеет заставить других и слушать, и слушаться. И за спиной пакостить не станет по-тихому.
— Да, по-тихому он точно не умеет, — усмехнулся дракон.
Они ехали шагом, вокруг порхали в воздухе золотые и красные листья, ложились под ноги, застилали землю ярким шуршащим ковром.
— Красиво здесь, — мечтательно проговорил Бертран. — Тот, кто назвал нагорье Золотым, наверное, пришёл сюда ранней осенью.
— А вдруг он тут золото нашёл?
— Тогда бы даже ты отсюда гномов выкурить не сумел.
Сентуивир рассмеялся, но признал:
— Да, пожалуй. Зарылись бы под землю и ковырялись потихоньку у меня под носом. Ты прав, нет здесь золота.
— И хвала Матери, что нет.
— Охотники скоро сюда потянутся, — сказал дракон. — Я их сперва гонял, потом махнул рукой: вреда особого от них нет, зато они потом в Долгом Мысе страшные сказки про меня рассказывают, как сами чудом спаслись и другим лезть в мои владения не советуют.
— Боюсь, что скоро конец твоему покою и уединению, — заметил Бертран.
— Да в общем, — рассеянно отозвался супруг, — хватило мне уже и того, и другого. Попробую развлечься теперь на матушкин манер: не надоедает же ей с вами возиться уже который век. Вдруг и мне покажется забавным?
========== Кот из дому - мыши в пляс ==========
До Белых Увалов Бертран доехал с обозом из Долгого Мыса, к радости купца, что его совершенно бесплатно сопровождает очень неплохо вооружённый рыцарь: прежде чем отпустить супруга к матери, Сентуивир отвёл его в подземелье под башней и заставил перемерить гору доспехов и передержать в руках половину арсенала, пока тот не подобрал меч по руке. На возмущённое шипение Бертрана, что он не собирается жить на содержании у супруга, дракон ответил не менее злобным шипением, что во-первых, супруг ему пока ещё нужен живым и, желательно, со всеми частями тела, а во-вторых, он, Сентуивир, не намерен становиться посмешищем для остальных драконов, отправляя супруга в долгий и опасный путь с ржавым мечом и в побитой броне, когда ему впору торговать трофеями. Бертран на «ржавый меч» обиделся, но доспехи у него после памятного боя за Гнездо Грифона и правда как были, так и оставались наспех починенными. Если бы Сентуивир попытался напялить на него позолоченную кирасу с самоцветами по груди и плечам (а такого добра у него было — стояков не хватало всё развесить), Бертран, разумеется, с негодованием бы отказался, но коварный дракон ткнул его носом в очень скромную на вид броню без всяких украшений, зато изготовленную гномами, и сидевшую на рыцаре подозрительно хорошо, словно для него и была сделана. И меч подсунул такой же — без камней, без гравировки, но разрубивший с одного удара стальной держатель для факела. Возможно, у дракона даже в человеческом теле сил было побольше, чем у обычного мужчины, но на лезвии не осталось даже царапины, и Бертран (слаб человек, и увы, не только мышцами) не устоял.
Из Белых Увалов обоз двинулся на юго-восток, а Бертран, не найдя попутчиков, в одиночку рискнул поехать на север. И в первом же трактире на перекрёстке между мелким городишкой, в который он не собирался заезжать, и гномьим поселением при руднике, где ему и вовсе делать было нечего, к нему привязалась троица явно безземельных и безденежных рыцарей, судя по всему, разбойничавших по дорогам. В городке с каким-никаким наместником они наглеть не рисковали, к гномам соваться — самоубийцами тем более не были, а вот напасть втроём на одного в трактире, хозяин которого хоть и платил налоги городишке, но за стражниками вряд ли часто посылал — совсем другое дело.
Началось с того, что один из троицы прикинулся оскорблённым — усмехнулся незнакомец, видите ли, глядя на его щит без герба, — и потребовал поединка. Бертрану драться совершенно не хотелось, он даже выслушал обычное в таких случаях обвинение в трусости с понимающей ухмылкой, но с места не сдвинулся. Увы, отделаться от благородных разбойников по-хорошему не удалось, они орали и наскакивали, надоев хуже брехливых шавок — пришлось выйти во двор, куда тут же вывалились все сидевшие в трактире и прислуга заодно, и даже хозяин с озабоченным видом встал на крыльце, гадая, не послать ли всё-таки раз в год за стражей, а то больно уж дорогая экипировка у чужака, не вышло бы потом разбирательства с отрыванием голов у всех, кто близко стоял и просто смотрел: трактирщик был человек бывалый, и ему не нужны были ни камушки, ни позолота, чтобы оценить стоимость доспехов и оружия. Щит с серебряной елью на зелёном поле был ему не знаком совершенно, но уж баронскую корону он на нём заметил, едва глянув. И подивился глупости рыцарей-разбойников, не способных понять простой вещи: барон, которому и четверти века не сравнялось, в гномьей работы доспехах и с гномским же мечом — это ж либо отец его весьма знатен и богат (правда, тогда не понятно, почему отпустил сына одного, даже без оруженосца), либо его милость сам столь многого в свои годы добился, и тогда уж лезть к нему и вовсе не стоит, не дожидаясь гнева его батюшки.
Денёк был серенький, пасмурный, грязь, недавно взявшаяся хрустким ледком, подтаяла и, влажно причавкивая, скользила под ногами, в воздухе висела холодная водяная пыль — то ли редкий туман, то ли мелкий дождь, садившийся капельками на металл и кожу и охотно впитывающийся в сукно. Бертрану откровенно лениво было драться с недоумком: после поездки по такой погоде больше всего на свете ему хотелось посидеть у огня и выпить чего-нибудь горячего, а лучше — горячительного, но отвязаться по-другому, не получилось, и он потянул из ножен подарок супруга.
— Так, стало быть, вы, сударь, не желаете извиняться за то, что посмеялись над моим щитом? — приняв горделивую позу, вопросил зачинщик.
Можно было и извиниться, объясниться, что в мыслях не имел, и дурацкие сплетни Бертрана волновали мало: кто считает его трусом, пусть поспрашивает об этом горных орков. Вот только чуяла его… хм… сердце чуяло, что извинения делу не помогут, потому что явно этот дурак нацелился на трофейный доспех, какой ему и в сладком сне не приснился бы. Ну-ну, пусть попробует снять.
— Не желаю, — нетерпеливо ответил Бертран, прикидывая, как бы проучить дурака, не убивая и не слишком калеча при этом. Но так, чтоб это было не слишком долго — хотелось всё-таки и сапоги поскорее высушить, и выпить.