— Должна ли я завидовать этому сэндвичу?
— Не думал, что ты способна на ревность.
— После прошлой ночи мне не к чему ревновать.
Слова вырвались у меня без задней мысли. Черт. Я планировала просто позволить нам обоим забыть о пьяных признаниях.
— Что ты имеешь в виду?
— Ничего. Все в порядке. Ты просто сказал кое-что смешное прошлой ночью, — говорю я, слегка отворачиваясь, чтобы скрыть свой румянец.
Меня зацепили не только его слова, но и то, что я проснулась с его рукой, обхватившей меня, и было почти слишком соблазнительно прижаться к нему. Вместо этого я постаралась уйти, пока он не проснулся.
— Я ни черта не помню, — говорит он скорее себе, чем мне, и я вижу, что он раздражен.
Наверное, в каком-то смысле это хорошо. По крайней мере, он не вспомнит, как я засыпала рядом с ним прошлой ночью, и нам не придётся вести неловкий разговор.
После того как Дрю съедает подгоревший сэндвич, он выглядит немного лучше. Закончив, он наконец решает принять душ.
Я не спеша убираюсь на кухне, звенящая посуда создает успокаивающий ритм, пока я пытаюсь успокоить свои мысли. Одна из них – пропажа бумажника и телефона Дрю. Он решит, что их кто-то украл, и начнет волноваться, а амнезия прошлой ночи будет раздражать его ещё больше.
Быстро вытираю руки о близлежащее полотенце и направляюсь в его комнату, чтобы заверить его, что они в безопасности у Крейга, пока...
Не знаю, что я ожидала увидеть через приоткрытую дверь, но представшая передо мной сцена прорезала дыру в моем сердце. Он стянул с себя толстовку и брюки, оставшись в одних боксерах, и сидит на полу в душе, вода слегка падает ему на лицо.
Мне хочется встряхнуть его и спросить, в чём дело.
Я хочу сказать ему, что была не права, и хочу знать всё. Всё, черт возьми.
Хочу склеить его обратно, но не знаю, как. Так что вместо этого мне придется обнять его.
Все, что я знаю, – это то, что в один момент я стою здесь, а в другой – мчусь к нему. Вода падает на меня, когда я вхожу в душ и встаю на колени позади него, полностью одетая.
Момент повис на волоске, уязвимый и сырой, как рана. Я чувствую тяжесть невысказанных эмоций, висящих в воздухе, и делаю вид, что не замечаю, когда он плачет, позволяя слезам затеряться в потоке воды.
Я обнимаю его, как он обнимал меня на улице недели назад. Крепче сжимаю его в объятиях, гадая, обнимал ли его кто-нибудь раньше или его боль так же одинока, как и безмолвна.
Медленно его руки находят мои, и я надеюсь, что он знает, что я здесь – что он не один, больше не один, потому что если это его буря, которую нужно пережить, то и моя тоже.
— Ты не могла бы помыть мне волосы? — спрашивает он, его тонкий и задыхающийся голос привлекает моё внимание.
— Конечно. Все, что тебе нужно.
Я тянусь к бутылочкам на стойке в углу его душевой, но он останавливает меня:
— Можешь воспользоваться своей?
— Почему?
Он колеблется, прежде чем сказать:
— Я просто не хочу сейчас быть самим собой. Я бы предпочел быть немного похожим на тебя.
— Хорошо.
Моя грудная клетка сжимается, и я больше не задаю вопросов.
Не трачу время на то, чтобы вытереться, позволяя водяному следу, который я проделала от его комнаты до своей, стать проблемой на потом. Единственное, что не позволяет меня бежать, чтобы вернуться к нему поскорее, – это страх поскользнуться на скользком полу.
— Они у меня, — говорю я, возвращаясь на свое место, позволяя кафельной поверхности пола впиться в мои колени, когда я опускаюсь на пол рядом с ним.
Провожу пальцами по его волосам, и его голова следует за моим прикосновением. Стараюсь направить пены шампуня подальше от глаз. Кудри Дрю становятся как шелк, когда я втираю в них кондиционер, и он тихо стонет, словно моё прикосновение – единственная значимая вещь в этом мире.
Когда я заканчиваю, он прислоняется ко мне, закрывая глаза, и я обхватываю его руками, безмолвно обещая, что останусь здесь столько, сколько ему будет нужно.
Здесь, на одно мгновение, я могу признать, что мы никогда не были чужими. С той второй ночи, когда мы узнали друг друга и признались, что жаждем свободы анонимности, мы вырывали друг другу душу, показывая что-то обнаженное, уязвимое. Это был общий груз, который заставил нас стать ближе, чем мы предполагали.
— Иногда этого просто слишком много, — говорит он.
— Я знаю, — успокаиваю я, притягивая его к себе ещё крепче.
Я не знаю, чего именно слишком много и что с ним такое случилось, но мне хорошо знакомо ощущение подавленности собственным существованием. Именно поэтому я сократила свою жизнь до шаблонной, простой вещи. Все это время я думала, что если у меня будет всего несколько вещей, которые меня волнуют, то я буду меньше терять, но, полагаю, это также означает, что мне будет меньше чего любить.