— Я мог бы стать настоящим актером, правда? — рассмеялся обманщик. — Но я нашел для себя другое призвание.
«Кошмарить несчастных девиц», — подумалось Маше. Ее сердце сжалось от острой боли, кто-то словно кольнул ее ножом, пустил кровь. Мэри ведь действительно успела влюбиться в своего защитника. Она так редко бывала в обществе мужчин, молодых и привлекательных, гетеросексуальных, отвечающих ей взаимностью… Как она могла не влюбиться? Знать, что с тобой просто играли, как кот с раненной птицей — больно. Маша всхлипнула, не позволив себе заплакать. Мужчина медленно снял шлем, и все то же хорошо знакомое ей лицо взглянуло на девушку своими голубыми глазами. Ее телохранитель улыбался, волосы его были тщательно убраны назад.
— Я точно помню, что у тебя… У тебя была другая фигура, когда ты пришел ко мне домой в этом шлеме. Ты ведь был выше, шире плечи, — говорила она сбивчиво, разум отказывался верить глазам.
— Иллюзия, игра света и тени, милая, — скучающе рассказывал Томас. — Ты лежала в кровати и смотрела на меня снизу вверх, я постарался надеть куртку на пару размеров больше, изменить походку, добавить некоторые характерные жесты в оба моих образа. Поверь мне, я проделал огромную работу, чтобы запутать следы.
— Да. Ты сумасшедший, — Маша почти прошептала свои слова.
— Скорее всего, — ответил Том тем же шепотом. — В будущем ты начнешь считать мою одержимость милой странностью.
Сердце билось в груди быстрее обычного, и все же Маша понимала, что пульс ее участился не так серьезно, как должен бы. Он что-то дал ей, Томас впихнул в нее какую-то таблетку, заставляющую разум тормозить. Мысли с трудом шагали друг за другом, бились о стенки черепа, точно полудохлые мухи в жару. В разуме Маши роились вопросы, но она не могла сформулировать свои мысли, не могла говорить достаточно внятно. Блоггерша не знала, когда кончится действие препарата, но хотела бы знать. «Как долго он меня им кормит?», — спросила девушка саму себя.
Ведь Том всегда имел доступ к ее аптечке. Он был в ее доме, ее машине, он участвовал в ее жизни 24/7. И как он мог успеть все везде и сразу? Маша не знала, на кого она злилась сильнее: на него или на саму себя. Ей не стоило доверять кому-то так безоговорочно и так бесконечно, ей не стоило допустить мысль о том, что кто-то может быть добр к ней просто так, без задней мысли. Сталкер медленно поднялся со стула и выпрямился, по-птичьи наклонив голову. На нем была черная приталенная рубашка и черные брюки со стрелками. Безупречен… Дорогой пояс из натуральной кожи, такие же дорогие ботинки, все вокруг говорило о том, что Тому не нужна была работа телохранителя. Вряд ли ему вообще необходимо работать.
Мэри встречала мужчин этого типажа: старые деньги, деньги нескольких поколений. Том родился в хорошей семье, в этом не было сомнений. Его рассказ о ранчо может быть полуправдой, богатенькие американцы жуть как любят бесконечные зеленые прерии и лошадей. Этот дом должен был принадлежать семье богачей уже несколько поколений, слишком старомодная постройка, слишком дорогой ремонт, выполненный в старомодном колониальном стиле. Если бы хозяин сменился, сменился бы и стиль. Девушка снова тяжело вдохнула и выдохнула, когда Томас сделал шаг вперёд.
— Тебе интересно, как я смог все это провернуть, с чего все началось, как мы пришли к этому моменту? — в его голосе вновь слышался тщательно скрываемый раньше акцент. — Рассказать?
— Да, — попросила Мэри.
— Я знал, что вероломный и тугоумный отец не сможет изничтожить в тебе любознательность. Я ведь читал твой дневник, помнишь? — Маша не кивнула, но сжала губы от досады. — В нем была настоящая ты…
Но сколько ей было в те годы? Двенадцать? Четырнадцать? Маша вела дневник потому, что не могла никому поведать о своей боли, своих настоящих чувствах… Родители не слушали ее, фанаты желали знать лишь счастливо улыбающуюся мордашку с двумя хвостиками, и друзей у Маши не водилось. Пришлось делиться с бумагой. Но как он вообще смог раздобыть ее дневник? Девушка снова прикусила губу. Она взглянула в лицо своего мучителя и поняла, что лучше всего ей просто молчать, молчать и слушать, пока поток информации несёт ее в далекое прошлое. Томас, настоящий Томас, явно не любит, когда его перебивают.
— Мне было девятнадцать, когда я тебя впервые увидел. На упаковке чипсов, кажется. Тебе было около десяти. Я решил, что ты — милый ребёночек, не больше того… — Том поднял взгляд к потолку. — У меня нет педофильских наклонностей.