Он отодвинул штору одного из окон, выходивших на площадь. Мэр неохотно встал, и Доктор последовал его примеру, с одной стороны, чтобы не оставлять приятеля в одиночестве, а с другой, потому что не хотел противоречить Комиссару, чей неуравновешенный темперамент внушал ему опасение. Все трое посмотрели на площадь.
– Ну, что скажете? Чем не театр?
Мэр не мог скрыть удивления. Доктор маскировал свое чувство за обычной улыбкой, но, судя по тому, как энергично вытирал пот со лба, и он был не на шутку встревожен. Прямо под ними по периметру площади растекалось темное пятно из сотен женщин, детей и мужчин, которые стояли, тесно прижавшись друг к другу, и вся эта компактная масса гудела, как пчелиный рой. Гипнотизирующая мелодия их голосов звучала подобно молитве – завораживающе, первобытно, с выраженными носовыми звуками; широкая и всеобъемлющая, она достигала ушей в виде жужжания, которое отзывалось дрожанием в каждой клеточке тела и в итоге проникало в мозг, вызывая в нем раздражение.
Вдруг, неизвестно почему, звуковая пелена разредилась, а потом и вовсе стихла, когда в конце площади, в противоположной стороне от здания мэрии, на улочке, огибавшей южный угол церкви, началось какое-то движение, разделившее толпу надвое. Она расступилась, словно ее прорезало лезвие скальпеля, и в тонком промежутке между половинами людской массы Доктор, Комиссар и Мэр увидели хрупкую фигурку Милы, одетую в белое, которая в сомкнутых руках держала большую свечу.
Почему свеча и кому пришла в голову эта идея?
Тем не менее и свеча, и белая одежда девочки произвели должный эффект. Толпа смолкла. Неподвижная, она созерцала ребенка, за которым следовал отец, Меховой, тоже сложивший руки. Он слегка покачивался, возможно, был пьян, даже наверняка пьян, в своем неизменном, сдвинутом набок медвежьем парике.
Когда Мила проходила, мужчины снимали фуражки, женщины крестились, а некоторые даже падали на колени. И все происходило стихийно, самопроизвольно. Корни этих странных проявлений толпы шли откуда-то изнутри, из глубоко потаенных, всегда теплившихся страхов перед священными знаками; из того, что в повседневной жизни отрицается, чем обычно пренебрегают. В нужный момент эти страхи оживают, поднимают голову, особенно когда сталкиваешься с тем, чего не понимаешь и перед чем бессилен.
Девочка медленно шла, глядя прямо перед собой, полная важности и достоинства, ни на ком не останавливая взгляда, будто видела вдали что-то, открытое ей одной, безразличная к обступившей ее толпе. Свечу она держала так, словно то была не свеча, а сам Младенец Христос. Вскоре Мила переступила порог мэрии, и Меховой вместе с ней. Дверь за ними закрылась. Толпа застыла в безмолвии.
– Потрясающе! – бросил Комиссар. – Ничего не скажешь, умеют люди развлекаться в вашей дыре!
Спустя несколько секунд девочка и ее отец уже стояли в зале заседаний, принеся с собой запахи горячего воска и виноградной водки. Мила погасила свечу и теперь держала ее в одной руке. Мэр задвинул штору и указал на стулья. Девочка села. Меховой пристроился рядом с ней, зевнул и поправил парик. Комиссар взял инициативу в свои руки.
– Через несколько секунд сюда войдет Учитель. Я посажу его напротив тебя. Он будет на достаточном расстоянии и не сможет причинить тебе вреда. И все же довольно близко, чтобы ты могла хорошо видеть его, а он – тебя. Я сяду вот здесь. Нас много, и он не сможет тебе сделать ничего плохого, не бойся. Я буду задавать тебе вопросы и попрошу на них ответить, рассказать, как это происходило, как ты уже об этом рассказывала. Не исключено, что Учитель начнет повышать голос, возмущаться, угрожать тебе, возможно, умолять. Ты не должна реагировать на то, что он будет делать или говорить. Единственное, что от тебя требуется, это говорить правду. Тебе все понятно?
– Да. Говорить правду. Понятно.
– Отлично. Господин Мэр, будьте так любезны, сходите за подозреваемым.
Лицо Мэра отразило недоумение. Возможно, он рассчитывал, что Комиссар сам отправится в котельную, чтобы извлечь Учителя из его импровизированной тюрьмы? Он бросил умоляющий взгляд на Доктора, который перехватил Комиссар, обо всем догадавшийся.
– Можете взять сопровождающего, если хотите.
Никогда путь от зала заседаний до подвала не казался Доктору и Мэру таким долгим. А ведь здание мэрии, подобно остальным постройкам острова, имело карликовые пропорции. Но в тот день у мужчин создалось впечатление, что само пространство многократно расширилось, коридоры удлинились, точно были сделаны из мягкого эластичного материала, число ступенек на лестнице увеличилось, и спуск по ним превратился в вечность, что сам подвал, где был заперт Учитель, находился в центре Земли, где все зарождается и умирает, где возникают и обращаются в ничто все противоположности.