Мэр достал из кармана ключ, помедлил, затем посмотрел на лоснившегося от пота Доктора, который одарил его своей невозмутимой улыбкой.
Учитель лежал на матрасе, вытянувшись во весь рост и напоминая фигуру на надгробии в соборе. Можно было принять его за покойника. Доктор сразу заметил, что узник дышит, и жестом успокоил Мэра. Затем Учитель приподнялся, опершись на локти, и посмотрел на вошедших. Печальная улыбка тронула его губы.
– Ах, и вы здесь, Доктор! И вам не совестно?
Улыбка Доктора чуть изменила очертания, но не исчезла.
– Сейчас вам предстоит очная ставка с девочкой, – вмешался Мэр. – Следуйте за нами.
– Да. Покончим с этим.
Учитель поднялся с трудом. Ночь, проведенная в этом негостеприимном месте, лишенном минимальных удобств, словно превратила его в старика. Стараясь не касаться Мэра и Доктора, он больше ни разу на них не посмотрел. Доктор отметил, что от тела Учителя распространялся крепкий запах застарелого пота, какой бывает в больничных палатах с пациентами, страдающими от сильной лихорадки и проводящими бессонные ночи, ворочаясь между промокшими насквозь простынями.
Войдя в зал, Учитель улыбнулся Миле и поздоровался с ее отцом, назвав его по имени, но Меховой ему не ответил. Затем он поприветствовал Комиссара. Еще не будучи сломленным и виновным, когда садился на стул в зале заседаний, он был скорее человеком, испытавшим шок от случившегося, ослабевшим, но все-таки, вопреки всему, верившим в исход очной ставки и в истину, которую она поможет установить.
Комиссар ему кивнул, вслед за ним и Меховой, а девочка поздоровалась, назвав его «учитель», что доставило тому удовольствие. Он воспринял это как доказательство ее уважения, которое было бы невозможно, если бы то, в чем она его обвиняла, оказалось правдой. Но для любого другого это слово, произнесенное ребенком, и, главное, каким тоном, могло свидетельствовать совершенно о другом: о ее беспрекословном повиновении и той безраздельной власти, которую Учитель имел над девочкой и которая, возможно, позволяла ему требовать от Милы недопустимое и получать это.
Как вкратце пересказать то, что произошло дальше? Учитель пошел ко дну, и никому не пришлось ему в этом помогать: он отлично управился сам. И по мере того как почва уходила у него из-под ног, чем больше он осознавал, что угодил в отлично срежиссированную ловушку и что у него не было ни малейшего шанса на спасение, голос его становился все более жалостливым, слабым, дрожащим и невыразительным.
Свою партию девочка исполнила безупречно. Когда Комиссар попросил ее рассказать, как все произошло, она подчинилась, как примерная ученица, которой, в сущности, и была, и заговорила нежным тоненьким голоском. Начала она с того, что Учитель часто ее хвалил за отличные результаты в учебе. Перед всем классом он отмечал ее серьезность и способности, говоря, что она – образец для всех, очень одаренный ребенок, настоящее маленькое чудо, прибавляя к этому ее вежливость, прекрасные манеры, очарование и прелестную внешность.
Комиссар, прервав девочку, обратился к Учителю, прося его подтвердить сказанное ею. Тот подтвердил.
– И часто ли вам приходилось вот так расхваливать учеников перед всем классом?
Учитель сказал, что обычно он этого не делал, однако в данном случае он хотел подбодрить Милу, которая, несмотря на несомненные способности, все же жила в среде, где никто не мог ей помочь, что еще больше поднимало девочку в его глазах.
– А что вы можете сказать о ее среде? – поинтересовался Комиссар.
Взгляды присутствующих обратились к Меховому, который никак на это не отреагировал. Возможно, он даже и не понял, что речь шла о нем. Он сидел, уставившись в стол с идиотским видом. Чудовищный парик и глаза дикаря делали его похожим на экзотическое животное, только что сбежавшее из зверинца.
– Мне известно, что она живет вдвоем с отцом, который часто уходит в море, оставляя ее одну. Жизнь Милы не похожа на жизнь ее ровесников. У нее не было никакой поддержки, вот мне и хотелось быть с ней поласковее.
– Поласковее? – переспросил Комиссар, развязывая узел галстука, слишком туго затянутый и оставивший на его желтой шее красный след, словно его только что пытались задушить.