Доктор показал рукой на дверь кабинета, которая оставалась открытой. Комиссар вошел и сразу рухнул в кресло.
– Порой я кажусь не слишком серьезным, но дело, которое привело меня на ваш остров, крайне серьезно. Пославшие меня сюда не любят шутить. Они вообще много чего не любят помимо шуток, а любят только отлично выполненную работу. И вот так уж получилось, что кто-то здесь решил встать им поперек дороги, помешать их работе, осложнить ее, а то и попросту отобрать. Но я скоро все вам объясню. Я давно к вам присматриваюсь, и вы мне кажетесь взвешенным, спокойным человеком. И далеко не идиотом, хотя у вас руки в дерьме, как и у других. Вы, как и все они, самый заурядный мерзавец. Да я вас не сужу. Я точно такой же мерзавец. И возможно, даже похуже. Вы просто овца по сравнению со мной, но овца все же паршивая. Вам что, плохо? Почему вы все время подносите к носу платок?
Комиссар будто вовсе не замечал отвратительного запаха падали, который не только нисколько не уменьшился, но даже как бы сгустился к вечеру.
– По-моему, вы все утратили чувство реальности, что, впрочем, меня совсем не удивляет: вы, должно быть, утратили его давным-давно, ходя как лошади по кругу в вашем замкнутом мирке. Пришло время мне отсюда уехать, и вы больше никогда со мной не встретитесь. Нет ли у вас, кстати, чего-нибудь выпить, если вас не слишком это обременит? И если вы мне предложите сигару, наподобие той, что у вас во рту, я, пожалуй, не откажусь. Я всегда считал, что курение способствует рождению глубоких мыслей.
Доктор отправился за бутылкой с лимонным ликером, двумя маленькими рюмками и коробкой сигар. Он наполнил рюмки, а Комиссар приступил к изучению сигар: обнюхивал их, проверял мягкость, катая между большим и указательным пальцами. Наконец выбрал «Робусто», изящно срезал кончик, перед тем как поднести ее к пламени, и не спеша, медленно поворачивал ее, чтобы зажглась ровно. Сделав первые затяжки, он посмаковал дым и, выпустив его изо рта, созерцал парившие серые кольца. Удовлетворенный, он поднес ко рту ликер, выпил его одним махом и с гримасой отвращения поставил рюмку на стол.
– Какой кошмар! Вы сами делаете эту гадость? Должны быть законы, запрещающие изготовление такой мерзости.
Это не помешало ему снова себе налить, не спрашивая позволения.
– Догадываюсь, что вы решили разыграть эту партию в шахматы по своим правилам. И надеялись успешно ее завершить. Но возникло неожиданное осложнение, и вы запаниковали. Не знаю, кому из вас в голову пришло пожертвовать фигуру в лице бедняги Учителя, выдумав эту идиотскую историю с изнасилованием, но только вам это ничего не даст и не спасет, уж поверьте моему опыту. Вы не выиграете, а вот проиграть можете по-крупному. Ваша идея? Мэра? Хотя это уже не важно. Вы все – полное дерьмо, это говорит вам знаток.
Единственное, что я хочу вам сказать: у вас не получится дать задний ход. Не знаю, чем все это закончится, а закончится плохо, но только выпутываться из этого вам предстоит самим. Я к этому времени буду уже далеко и забуду о вас навсегда.
Вы все негодяи, как я уже говорил, однако не настолько, чтобы расплеваться со всем, как это сделаю я. Подозреваю, что в вас еще теплится это жалкое христианское нечто, будоражащее вам душу со времен Голгофы, вся эта чушь насчет греха и покаяния. Вот это вас и убьет. Вы не совсем оторвались от понятия добродетели. И у вашего гнусного тщеславия нет достаточно действенного инструмента. Если уж идешь на сделку с дьяволом, нужно любить огонь и не бояться подпалить себя на костре. Вы остановились на полдороге: ваша душа грязна, но смелости недостает. Вы самые заурядные дилетанты. И поплатитесь за это. Сдохнете от раскаяния и мук совести, я в этом уверен.
Комиссар снова налил себе ликер и выпил, поморщившись. Обвел глазами стены и, подавив смешок, произнес:
– Вы прочли все эти книги?
– Кое-что прочел.
– С какой целью?
– Они помогли мне многое понять.
– Интересно, что именно?
– Людей. Жизнь. Мир.
– И всего-то? Какая самонадеянность! И в результате все кончилось этим жалким сфабрикованным дельцем? Плохими помощниками оказались ваши книги. Чего стоит хотя бы эта история с изнасилованием, шитая белыми нитками для всех, кроме, разумеется, экзальтированных дебилов на площади, которые готовы сожрать что угодно, особенно то, что преподносится им на блюде в готовом виде! Прежде чем пойти к вам, я вполне мог завернуть к малышке и ее папаше. Поверьте, трех пощечин вполне хватило бы, чтобы мне предложили иную версию случившегося. Одну я дал бы девчонке, и она призналась бы, что лгала по просьбе отца. Две других – этой сволочи, чтобы получить от него признание, что он сам месяцами насиловал дочь, а Мэр об этом знал, потому что застукал его однажды на лодке или в другом месте, и тогда он поручил ему оболгать Учителя в обмен на молчание. И оба проводили бы меня с рыданиями – и эта маленькая шлюха, и ее австралопитек, достойный кастрации и ампутации обеих рук.