Паром увозил гроб Учителя, его Вдову и дочерей. Сигнала к отплытию он не подал. Вдова и девочки-близнецы, сидевшие по обеим сторонам гроба, не сводили каменного взгляда с порта, города и вулкана. Все дома оставались запертыми. Пустыми. Невидимыми. Только Кюре проводил семью до порта. И теперь он наблюдал, как постепенно в тишине удалялся паром, с Вдовой и девочками на корме, и еще с гробом, где находилось тело человека, который хотя бы пытался остаться достойным звания человека.
Понадобилось еще несколько дней, чтобы островитяне снова обрели способность притворяться, что ничего не произошло, и жизнь вошла в прежнюю колею. Каждый вернулся к своим обыденным занятиям. Люди по-прежнему обменивались ничего не значившими репликами. Об Учителе никогда не заговаривали, даже если и думали о нем постоянно: то, что сказал Кюре Мэру и Доктору, сбывалось с ужасающей точностью.
По той же причине Мэр и Доктор больше не возвращались к теме местной лодки и ее чудовищного живого груза, сфотографированных спутником. Не сговариваясь, оба пришли к выводу, что лучше всего это не обсуждать и не стремиться узнать больше. Не стараться распознать по снимкам ни лодку, ни двоих людей. Один Кюре был посвящен, но произошло это во время исповеди, и священник, уже мало во что веривший, в том числе и в Бога, отнесся с уважением к желанию Мэра сохранить все в тайне и никому о снимках не рассказал.
Ведь именно он, Мэр, скрывавшийся под маской крутого парня, периодически испытывал нужду в том, чтобы излить душу Кюре. И не ради отпущения грехов, а просто потому, что человек по своей природе не способен долго хранить в себе зло, извергающееся в него извне или собственное, перевариваемое внутри. Это регулярное «кровопускание» успокаивало Мэра на какое-то время и помогало выносить самого себя и окружающий мир.
Что ни говори, а нужно было продолжать жить! Жить, зная, что в сообществе людей, к которым и он принадлежит, существуют торговцы живым товаром и чужими мечтами, крадущие надежду убийцы. Существа, которые, почувствовав, что загнаны в угол, без колебаний бросили в воды Собачьей Слюны десятки себе подобных, нашедших там смерть. И они были здесь, совсем рядом, эти люди – убийцы других людей.
Спустя полторы недели после того, как паром увез с острова останки Учителя, его Вдову и девочек-близнецов, Бицепс медленным шагом направился к скамье, находившейся в конце набережной. К скамье тунеллы.
Бицепс был старейшиной клана рыбаков. Он немного привирал, когда утверждал, что разменял вторую сотню, но не слишком. Бицепсом его прозвали за то, что в молодости он обладал великолепными мускулами, которые демонстрировал по первому требованию. На острове не осталось тех, кто бы помнил об этом, да и сам Бицепс успел превратиться в хрупкий скелет с остатками иссохшей плоти и обилием морщинистой кожи. Единственной сохранявшей ему верность ногой был посох, изготовленный им из виноградной лозы. Бицепс почти ослеп и передвигался с черепашьей скоростью, но его голова еще неплохо варила.
Усевшись на скамье, он стал ждать. Буквально через несколько мгновений к нему присоединились Баклуша, Лодырь и Пропойца – три старейших после него рыбака, чьи прозвища говорили сами за себя. Они двигались поживее, поскольку каждому едва перевалило за девяносто. Можно было начинать совещание.
Оно продлилось чуть больше часа. Все это время четыре старца не отрываясь смотрели на море, пробуя по нему прочесть, угадать или понять, где находились сейчас большие косяки тунца, перемещавшиеся с юга: еще далеко, в открытом море, или уже в прибрежных водах, так что стали доступны и лодкам, и сетям. Это традиционное гадание повторялось из года в год.
Наконец старейшины поднялись со скамейки и побрели в сторону порта с Бицепсом во главе. Тот скорее тащился по мостовой, чем шел, наподобие роботов, которых детям дарят на Рождество и которые какое-то время бодро двигаются на батарейках, но под конец выдыхаются. Однако из уважения трое остальных не осмеливались его обгонять. Минут через десять они подошли к порту, где их ждали рыбаки – молча, с непокрытой головой, мявшие в руках фуражки.
Бицепс глубоко вдохнул, а затем произнес ритуальную речь неожиданно сильным голосом, которого никто не мог ожидать от столь изношенного тела:
– Вот и пришел час тунеллы! К лодкам, рыбаки, а вы, матери, жены и дети, молитесь за них!