Наконец, он увидел у противоположного берега темное пятно полыньи. Он обошел вокруг озера, вышел на берег, добрался до черной, слегка парившей воды. Он положил деву, вырвал из мочек ушей золотые серьги, сорвал с груди какой-то медальон, поискал в волосах заколку, но не нашел. Серьги и медальон сунул в нагрудный карман.
Потом он опустил в воду труп девы. Подождал, пока она скроется под водой, схватил её за ноги и сильно толкнул в сторону.
Теперь она окажется подо льдом. Течение из сточной трубы отнесет её еще дальше от берега. И труп её найдут только весной, когда вскроется лед. Но до тех пор еще три месяца, и есть надежда, что труп к тому времени уже невозможно будет опознать.
Шофер спал в машине, откинув сиденье до упора. Пришлось стучать ногой в дверцу, чтобы разбудить его.
Когда машина тронулась, Густых неожиданно спросил:
— Загранпаспорт у тебя есть?
— А? — удивился еще не проснувшийся шофер. — Есть.
— А у жены?
— И у жены. Прошлым летом в Турцию ездили…
— Это хорошо, — сказал Густых. — Думаю, ты заслужил дополнительный отпуск. Завтра в восемь утра зайдешь ко мне. Получишь премию и семейную оплаченную путевку в Уэст-Палм-Бич, штат Флорида.
Шофер онемел. Потом, опомнившись, пролепетал:
— А премии на это хватит?
Густых ответил все с тем же каменным, непроницаемым лицом:
— Премией ты останешься доволен.
Звякнул внутренний телефон и дежурный из приемной доложил, что пришел некто Сидоренков Петр Николаевич, просится на приём, и уверяет, что ему была назначена встреча на восемь часов утра.
Густых не сразу сообразил, кто такой Сидоренков. Потом вспомнил: да это же Петька — шофер.
— Впустить, — сказал Густых.
Сидоренков с мятым, не выспавшимся лицом робко протиснулся в двери. И замер на пороге.
— Чего стоишь? Заходи, — сказал Густых. Сунул руку в ящик стола, достал увесистый пакет и большой конверт, из которого торчал яркий буклет.
— В пакете — премия. В конверте — все остальное.
Сидоренков, не веря себе, дрожащей рукой взял пакет, — чуть не выронил, подхватил на лету. Прижал к груди вместе с конвертом и зачем-то начал кланяться, ни слова не говоря.
Густых махнул рукой:
— Иди. Потом поделишься впечатлениями.
Сидоренков задом попятился к дверям, Густых внезапно сказал:
— Стой. Про вчерашнюю ночь забудь. Никто никуда не ездил. Ты ничего не знаешь, не видел и не слышал. Был дома, с женой. А вот теперь иди.
Ровно в девять прибежал Кавычко. Он принес сводку происшествий за ночь.
Затараторил без предисловий:
— На Черемошниках снова собаки! Исчезающие трупы! Шкуры забрали фээсбэшники!
— Чьи шкуры? — перебил Густых, ничего не понимая и продолжая думать о своем.
— Шкуры, Владимир Александрович, собачьи, но когда собак застрелили, из шкур выпали два человеческих трупа!
— Ну да? — удивился Густых.
— Есть показания трех человек! — радостно подтвердил Кавычко. — А через несколько минут, когда подъехала «труповозка» и бригада из ФСБ, трупов уже не было! Даже крови на снегу не было!..
Густых молча потёр подбородок.
— Ну, пусть над этим Владимиров голову ломает. Что еще?
— Еще — в Цыганском поселке девушку украли. Из постели вытащили, и никто не заметил!
— Гм! — сказал Густых; он окаменел, но голос его оставался по-прежнему холодным и отстраненным. — А может быть, это у цыган обычай такой — невест воровать?
— Ага, как в «Кавказской пленнице», — усмехнулся Кавычко. — Только там следы остались, на снегу. В лес её уволокли.
— И что?
— Ничего. Девушка пока не найдена, а следы похитителя затерялись на берегу озера.
— Как зовут? — внезапно спросил Густых.
— Кого? — опешил Кавычко.
— Деву. Цыганку эту — как зовут?
Было в голосе Густых что-то такое, от чего Кавычко невольно вздрогнул и опустил глаза.
— Сейчас посмотрю… Да, есть. Рузанна Никифорова. Кстати, это дочь Никифора Никифорова, убитого два дня назад…
Ка поднял на Кавычко пустые, ужасающе пустые глаза.
Он вспомнил.
Да. Именно Рузанна. Это-то слово дева и пыталась выговорить в последнее мгновенье перед смертью. И оно не могло означать ничего иного, кроме женского имени. Почему он не понял этого сразу? Значит, искупление не состоялось, и, значит, настоящая дева всё ещё жива.