И собака внезапно исчезла. Нет, это просто снег повалил так густо, что некрополь мгновенно потонул во мгле и даже ближних могил уже нельзя было различить. Словно с неба упал белый занавес.
Лавров потоптался, вздохнул. Перешагнул через оградку, хотя рядом была маленькая калитка, и направился к трехступенчатому монументу.
Собаки не было. Не осталось даже следа: там, где она лежала, камень был ровно засыпан снегом.
Лавров постоял, нагнув голову набок. А потом повернулся и двинулся через оградки, могилы, кресты, словно не замечая ничего вокруг.
Он и не замечал, погруженный в мысли о потерянной сущности Ах, и о проклятой людьми и богами деве.
Соседка пощупала Аленке пульс, покачала головой. Аленка лежала без движения, глядя невидящими глазами в потолок, и даже на расстоянии чувствовалась, какая она горячая.
— Надо «скорую» вызывать, — сказала соседка.
— Ой, ой… Может, как-нибудь обойдется, — сказала баба. — Я вот ей травку заварила, лед в тряпке на лоб кладу.
Валька махнула рукой. Еще раз поглядела на Аленку, поманила бабу в кухню. Сказала шепотом:
— В городе бешеные собаки объявились. У нас в больнице койки готовят. Уже есть покусанные.
— У неё что — бешенство? — испуганно спросила баба.
— Не знаю. Она с собаками возилась?
— Возилась. А как же. Всю зиму со своим женихом, Андреем.
— Ну-у, во-от, — протянула Валька. — Я могу, конечно, сыворотку принести, укол сделать. Но лучше вызвать «скорую». Они сразу определят, что за болезнь, и всё, что нужно, сделают.
— Баба! — послышался слабый голос.
Обе склонились над Алёнкой.
— Не вызывай «скорую», баба. Она меня в больницу увезёт.
— Да ну, «увезёт»! Может, еще не увезёт. Может, укол сделают, и всё. Да я бы и не вызывала, да как не вызывать, когда не знаешь, чем тебя лечить!
— Пусть тетя Валя сыворотку принесет.
Губы у Алёнки потрескавшиеся, сухие. Ей трудно было говорить, она шептала, с трудом разлепляя запекшиеся губы.
— Принесу, детка, — сказала Валька. — Но болезнь эта опасная. Врачи лучше знают, что за болезнь, и чем её лечить. А я же не врач. Принесу сыворотку от одной болезни, а у тебя окажется просто грипп.
Алёнка прикрыла глаза.
Валька, нашушукавшись с бабой на кухне всласть, — рассказывала, как её мужик, пьяный, чуть в бане не угорел, — ушла. Баба принялась жарить картошку. Масло горело, и глаза слезились от чада: она промокала слезы краем фартука.
— Баба! — вдруг сказала Алёнка. — Вытащи из порога иголки.
Баба выронила ложку, повернулась, как ужаленная.
— Каки-таки иголки? А? Ты что выдумываешь?
— Я не выдумываю. Я видела, как ты их втыкала.
— А может, тебе это приснилось! Я гвоздь кривой на пороге правила.
— Гвоздь… — повторила Алёнка и снова надолго замолчала.
Смеркалось. Картошка была готова. Баба, пригорюнившись, сидела за кухонным столом, глядела в окно, за которым были синие снега и черные заборы; вздыхала.
— Вытащи иголки, баба! — севшим, чуть слышным голосом сказала Алёнка. — А то я умру.
Присев на пороге, вооружившись клещами, плоскогубцами, молотком, баба, подслеповато щурясь, вытаскивала иголки. Некоторые ломались — она их вбивала поглубже.
Отдыхала, потирая спину. Тихонько откладывала инструменты, семенила в спальню, глядела на Алёнку. В комнату падал свет из кухни, и лицо Алёнки было спокойным: она спала.
Баба, вполголоса бормоча молитвы, похожие на ругательства, снова вернулась к порогу.
— Вот выдумает же, а? Иголки ей помешали!
Она загнала последнюю иглу в широкий деревянный порог, перевела дух. Собрала инструменты, открыла дверь и включила свет в маленьком закутке в сенях: там хранились все инструменты, стояло множество пустых стеклянных банок, на полках громоздились какие-то непонятные железяки — дедово хозяйство.
Сзади послышался шорох. Баба проворно обернулась: в сенях был полумрак, но ей показалось — чья-то огромная мохнатая тень метнулась в самый темный угол.
— Ох, — шепнула баба и перекрестилась, не выпуская молотка из рук.
Осторожно выглянула из-за перегородки. Еще раз перекрестилась, хотя уже увидела, что никого в сенях нет.
Вздохнула с облегчением:
— Тьфу ты, пропасть. Своей тени уже испугалась.
Поскорей забежала в избу, прихлопнула тугую дверь.
Подумала — и набросила крючок, чего раньше не делала: все равно дверь из сеней на улицу запиралась на замок.