Суходрев отошел, все так же опираясь на палку, пал на колени и начал бормотать молитвы.
Григорий Тимофеевич прислушался. Это была дикая смесь псалмов и разных бытовых молитв. Но после каждой Суходрев прибавлял: «Приди, приди, Собачий бог!»
Это уже не лезло ни в какие каноны.
Григорий Тимофеевич поднялся, подошел к Феклуше, заглянул в лицо.
Один глаз красавицы полностью заплыл. На ободранном лбу вздувалась синяя, чуть не черная шишка величиной с кулак. Но Феклуша была в сознании, и, увидев вторым глазом барина, тихо ойкнула и потянула дерюжку повыше, до самых глаз.
— Как дела, Феклуша? Больно? — участливо спросил Григорий Тимофеевич.
— Ничего, Григорий Тимофеевич, — с трудом выговорила Феклуша. — Я потерплю. А до свадьбы, небось, заживет…
Григорий Тимофеевич покачал головой.
— Покалечишься — так и свадьбы не будет. Завтра доктор приедет из Волжского. Непременно тебя ему покажу.
— Да не надо, Григорь Тимофеич, — отозвалась Феклуша, пряча лицо. — Ни к чему ученых господ беспокоить.
— Ладно-ладно, — сказал Григорий Тимофеевич. — Уж об этом позволь мне самому судить. На-ка вот, отпей…
Он вынул из охотничьего подсумка глиняную фляжку с притертой пробкой, отодвинул дерюгу, чуть не силком разжал распухшие, разбитые губы Феклуши.
Феклуша глотнула и закашлялась. Из здорового глаза брызнули слезы.
— Это коньяк, французская водка такая. Поможет немного…
Григорий Тимофеевич поднялся с колен.
Пошел было к костру, но, услышав бормотанье Суходрева, остановился. Старец бормотал, будто молитву, наизусть:
— «Того же лета Господня 6850-го бысть казнь от Бога, на люди мор и на кони, а мыши поядоше жито. И стал хлеб дорог зело… Бяше мор зол на людех во Пскове и Изборске, мряху бо старые и молодые, и чернцы и черницы, мужи и жены, и малыя детки. Не бе бо их где погребати, все могиле вскопано бяше по всем церквам; а где место вскопают мужу или жене, и ту с ним положат малых деток, семеро или осмеро голов во един гроб. И в Новагороде мор бысть мног в людех и в конех, яко не льзя бяше дойти до торгу сквозе город, ни на поле выйти, смрада ради мертвых; и скот рогатый помре».
От костра поднимались мужики.
— Ладно, ребята, наше дело скотское — знай, работай. Айда вожжи вязать; дождь поутих вроде.
— Надо бы вам осину подсушить, — сказал Григорий Тимофеевич. — Разложите костер под стволами.
Демьян Макарович, поднявшийся вместе со всеми, сказал, проходя мимо:
— Не мешай, барин; мы уж тут сами сообразим, как надо.
Григорий Тимофеевич пожал плечами.
— Соображайте. Только Феклушу я вам тронуть не дам.
— Это как? — насупился староста.
— Да вот так. Не дам — и все.
Староста нагнул голову, глядел, как давеча, исподлобья, зверем. Да и другие мужики, столпившиеся за старостой, смотрели на барина неласково.
— Демьян Макарыч, — прямо обратился к нему Григорий Тимофеевич. — Еще раз повторяю, — пожалейте Феклушу.
Феклуша, услыхав, стала возиться под дерюжкой, — пробовала встать. Мужики обернулись на нее. И вдруг низенький Фрол выскочил вперед:
— А и правда, мужики! Замучаем девку до смерти, а огня так и не добудем! Грех!
Взгляд Демьяна погас. Он посмотрел на Феклушу, на Фрола. Сдвинув шапку, почесал затылок.
— Однако как же без девки… Сосну держать надо.
— А вот пусть дед и держит, — сказал Фрол и показал глазами на мерцавшую в полутьме неподалеку белую рубаху Суходрева, бормотавшего уже невесть что.
— Это дело, — вмешался Пахом. — Дед все это затеял, — пусть сам и отдувается. Посидит на сосне, да позовет святителей.
— А ну оземь хлопнется? — сказал Демьян Макарыч.
— Не хлопнется, — мрачно сказал Пахом. — Он жилистый, и жить хочет. А что такое грех — давно уже забыл, если и знал…
— Точно! — обрадовался Фрол. — Тащи колдуна на сосну!
Суходрев пробовал сопротивляться, но его подняли на руки, посадили верхом на сосну и приказали молиться громче.
Остальные взялись за вожжи. Демьян сказал:
— Ну, дед, зови огня! Тащи, ребята!
Сосна взвизгнула, и быстро-быстро заходила по осине. Вожжи, натянутые, как струны, запели.
— Наляжь, робя! — закричал Фрол.
Дед каким-то чудом держался на стволе, широко расставив ноги. Бороду его сносило ветром то взад, то вперед.
— Ох! — охнул он и стал выкрикивать непонятное: — Вертодуб! Вертогон! Трескун! Полоскун! Регла! Бодняк! Авсень! Таусень! Два супостата, смерть да живот!..
Бревно ходило все быстрей и быстрей, Суходрев летал, как птица, и от бесконечного этого полета ему стало чудиться, будто и впрямь над ним кружат крылатые черные волки, а потом прямо перед ним оказалась громадная седая волчица. Она сидела на бревне ровно, прямо, будто и не было бесконечного качания, и не мигая, лучистыми глазами смотрела на Суходрева.