Вышел, наконец, и хозяин. Гаркнул:
— Баба! Пошли на сход.
— Какой еще сход? — донеслось со двора.
— Всех зовут. По приказу старосты. Доктор, дескать, велел всех собак перестрелять.
— Ох, Пресвятая Богородица! — воскликнул женский голос. — Митька! Останешься дома, с Феклушей и Федькой! Да смотри у меня! Из избы — ни ногой! А я счас.
Баба вошла в избу, вышла переодетая, как на праздник, в цветастом платке.
— Что вырядилась? — спросил хозяин.
— Не в тряпье же на люди идти!
— «На люди»… Собак требуют сказнить, а вам, бабам, и это — праздник. Тьфу!
Хозяева вышли за ворота.
Немного времени спустя дверь избы приоткрылась, показалось востроносое мальчишечье лицо:
— Феклуш, так я быстро. Одним глазком посмотрю — и назад!
Он захлопнул двери и тоже выбежал со двора.
Полкан подождал еще с минуту, рывком поднялся и потрусил через двор к избе.
Дверь была тугая. Полкан поскребся в нее, но понял: не открыть.
Он пошел вдоль стены, принюхиваясь, и не обращая внимания на странный переполох в курятнике. Чуяли опасность куры, квохтали. Ничего. Пусть квохчут. Все равно на разговенье половине кур головы пооткручивают.
Феклуша лежала на лавке. Занавеска была отдернута. Подложив под голову руку, глядела на мальчонку, сидевшего у печи и деловито рассматривавшего полено.
— Ну, чего смотришь? — ласково сказала Феклуша. — Это полено. Им печку топят.
— Пецьку, — повторил малыш.
— Ну да, печку. Чтобы в избе тепло было.
— Теп-о, — подтвердил мальчонка и заулыбался. Тепло он любил.
Покрутив полено так и этак, отщипнул от него тонкую щепку.
— А это — щепка, — сказала Феклуша. — Ею можно печку растапливать.
Малыш поднял голову, с интересом слушая Феклушу.
— Но ты смотри, осторожней: щепка острая, пораниться можно.
— О-остая, — сказал малыш и вдруг заревел, — кольнул себя щепкой в голенький живот.
— Говорила же тебе! Брось её, бяка!
— Бя-ка! — повторил малыш и отшвырнул и щепку, и полено.
Внезапно в сенях загремело.
Феклуша приподняла голову:
— Кто там? Ты, Митька?
Внутренняя дверь вздрогнула: кто-то открывал её, словно наваливаясь всем телом.
Со скрипом дверь стала отворяться.
— Ой! Митька, да не пугай же ты меня! — сказала Феклуша, и осеклась.
На пороге стояла большая темная собака с проседью, дышала, свесив длиннющий язык, глядела весело.
— Ты чья? — опомнившись, спросила Феклуша. — Зачем пришла, а?
Собака глядела молча, вильнула хвостом. Малыш внезапно перевернулся на живот, и где ползком, где на корточках, двинулся к ней.
— Собацька! — радостно пищал он.
И вдруг грохнуло, зазвенело. Маленькое дальнее окошко, выходившее в палисадник, разбилось, и в горницу влетела страшная окровавленная собака. Малыш сел, испуганно посмотрел на нее; рот его перекосился и он отчаянно, в голос, заревел.
— Феденька! Федя! — закричала Феклуша, и стала торопливо сползать с лавки.
В то же мгновение пес, стоявший у дверей, стал меняться быстро и неуловимо. Он поднялся на задние лапы, начал вытягиваться вверх, расти вширь. Вот уже появились, вместо лап, руки и ноги, и странная полузвериная голова с человеческими глазами.
Малыш заорал уже благим матом. Феклуша доползла на локтях и коленях до мальчика, схватила его в охапку, прижала к себе; села и стала отползать назад, за печь, изо всей силы отталкиваясь замотанными марлевыми повязками распухшими ногами. Она не кричала. Но рот у нее был открыт, и казалось, немой невыносимый вопль висел в избе.
Окровавленный пес совершил громадный прыжок прямо к Феклуше. Еще миг — и он дотянулся бы окровавленной пастью до её ног, — и тут существо протянуло мохнатую руку.
Рука схватила взбесившегося Полкана за загривок, легко оторвала от пола и с силой отшвырнула к дверям. Полкан ударился о дверь, упал, но тут же вскочил и без промедления снова кинулся к Феклуше. Из пасти у него текла розовая слюна.
Мохнатый защитник снова перехватил его, на этот раз двумя руками. Одна держала пса за загривок, другая — за горло. Полкан, висевший в воздухе, изогнулся, бешено бил лапами. Существо издало горловой звук, и двинулось к дверям. Держа Полкана на весу, открыло двери и исчезло. В сенях опять что-то загремело, и жуткий голос произнес по слогам:
— Са-ра-ма!
Хлопнула дальняя входная дверь. На минуту стало тихо. А потом издалека, из-за овина, донесся жалобный предсмертный собачий визг. И стало тихо.