— Ур-ра, я в садик не пойду!! — закричала Аленка и бросилась обнимать бабу.
Ночью, когда Аленка уже спала, баба тихонько вошла к ней в комнатку. Постояла, подперев щеку рукой и глядя на спящую. Поправила одеяло. Еще постояла. Потом вытерла слезу и тихо вернулась на кухню.
В четыре часа утра в окно стукнули. Аленка уже не спала — ждала.
Был самый темный, мертвый час суток. Аленка тихо оделась, вышла на кухню, ощупью пробралась к двери. Открывала ее долго-долго, сантиметр за сантиметром, боясь, что дверь скрипнет.
Не скрипнула. Так же осторожно Аленка прикрыла её, прислушиваясь к мерному похрапыванию бабы. В сенях накинула куртку, влезла в валенки и вышла во двор. В переулке, за палисадником, маячила высокая тощая фигура. Это был цыганенок Алешка, паренек лет тринадцати. На нем была модная легкая куртка, распахнутая на груди, джинсы заправлены в красные полусапожки на каблуке. Непокрытая курчавая голова серебрилась в свете дальнего фонаря.
Аленка, боясь скрипнуть, медленно приоткрыла железные ворота.
— Где собака? — без предисловий спросил Алешка.
— Сейчас приведу, подожди!
Аленка побежала в стайку. Тарзан сразу же проснулся, хотел тявкнуть, но Аленка сжала ему челюсти, зашипела в ухо:
— Тихо! Ни звука, понял? Сейчас пойдешь с Алешкой и спрячешься, где он велит. И молчи, молчи! А то я тебе пасть тряпкой замотаю.
Тарзан глядел умными глазами, слушал, приподняв одно ухо.
— Я тебя потом заберу. Понял? Жди, я заберу!
Она надела ошейник, взялась за него, и повела Тарзана к воротам. Тарзан заупрямился было, но Аленка шикнула на него, и он смирился.
Алешку Тарзан сразу признал, и даже позволил ему почесать себя за ухом.
Втроем они двинулись по переулку, держась обочины, к цыганскому дому.
В доме в одном из окон горел свет. Алешка сказал:
— Ну, давайте, попрощайтесь. Я его так укрою — никто не узнает, даже отец.
— Иди с Алешкой, Тарзан! — сказала Аленка, чмокнула собаку в лоб. — Слушайся его. Он теперь твой хозяин. Иди! А я тебя скоро заберу. Жди.
Эти слова подействовали магически. Тарзан позволил Алешке взять себя за ошейник и увести. В воротах пес обернулся, бросил прощальный взгляд на Аленку, издал непонятный короткий звук.
Ворота закрылись; было слышно, как Алешка запирает многочисленные замки и задвигает засов.
И стало тихо. Мертво и тихо.
Спало все вокруг — дома, деревья, и даже звезды.
Аленка постояла еще, пока холод не пробрал ее до самых костей, повернулась. И быстро пошла домой.
Вошла без скрипа, разделась в темноте, юркнула в остывшую постель.
И сама себе удивилась: надо же! А еще совсем недавно панически, до слез боялась одиночества и темноты!
И почти тут же уснула.
Баба приподнялась за перегородкой. Послушала ровное дыхание Аленки. Перекрестилась, вздохнула, и снова легла.
Ка тоже не спал в эту ночь. Он вообще никогда не спал, только впадал в темное, бессознательное состояние, похожее на обморок. Но и в этом состоянии он многое чувствовал.
В четыре часа его холодное сердце встрепенулось, почувствовав укол непонятного беспокойства. Ка поднялся с вороха одежды и звериных шкур, медленно, словно сомнамбула, пересек комнату, открыл входную дверь.
Постоял на пороге, подняв голову к небу. Ни луны, ни звезд в небе не было видно.
Ка открыл ворота и вышел в переулок. Довольно далеко, на другом конце переулка, маячили три тени. Ка медленно двинулся вперед, не издавая при этом ни звука.
Он уже разглядел, что двое детей — подросток и девочка — ведут куда-то большую собаку. Ка чувствовал её запах. Этот запах был ему ненавистен. Теперь он был уверен, что напал на верный след. Запаха девочки он не знал, но понял, что это — та самая, с белыми косичками, которая сидела на кухне, болтая ногами.
Он дошел до перекрестка — двигаться дальше было опасно. Дождался, когда подросток и собака скрылись в воротах незнакомого большого дома. И мгновенно шагнул за ствол тополя: девочка бежала в его сторону и могла его заметить. Впрочем, нет: в такой темноте, на краю которой лишь слабо мерцал одинокий фонарь, заметить Ка было невозможно. Он сам был похож на дерево или на фонарный столб.