А тем временем не вдруг, а потихонечку опустели центральные площади, обезлюдели проулки спальные, разошлись восвояси лоточники, затворились киоски цветочные. Расстелила ночь над крышами волосы, бережно их щёткой сквера расчесала, на своё отражение в витринах любуясь. Крутилась вокруг большущей лужи: справа красавица и слева вроде не страшная. Посредине лужи ноготок-месяц плывёт, с того края лужи звёздочка играет, и дрожат в студёной воде освещённые окна. А кто и куда в темноте направляется, за это ночь московская не в ответе. Вот и правильно, ведь в этот поздний час бродит тенью по городу Недайбог, с ломом в руке, с пилой в мешке. Он ступеньки лестниц выламывает, в парке ножки скамеек подпиливает, в темноте не видно, всё чего-то откручивает, да подкапывает, да расшатывает. Лампочки у фонарей выбивает. Разные машины под окнами запускает голосить оглушительно. Шляется по Москве Недайбог, неприятности на улицах рассыпая. Мужикам, что курят на балконах, сомнения в головы засевает. У дородных баб, сладко спящих в натопленных спаленках, весь последний разум вытряхивает.
Загудела в темноте «Скорая». Дымом-гарью потянуло с Ордынки. Гикнуло в проулке Коломенском. Запыхтел из телевизора Сам-Первый. Затянули у подъезда песню марширующие из пивной мужики. Но потом всё умолкло, задремало, застыло… только слабые огоньки фонарей, далёкие звёзды-бисерины да тоскливые окна московские тут и там на ветру трепетали.
В этой темени загустелой, в этой тишине настоявшейся медленно плыла льдина по серёдке реки Москвы. На ней три рыбака молчаливо над лунками горбились. Курил сигаретку молодец Вадим. Сквозь зубы напевал Топтыгин, сон отгоняя. Рыбарь-главарь лесу распутывал и в лунку чего-то крошил. Будто птица малая в тесной клетке, трепыхался огонёк в керосинке. Возле них дремал, свернувшись калачиком, ничейный пёс Лохматый. И своим потерянным голосом разговаривал с Молчальником во сне:
«Твоему терпению триста зим, а моему скоро стукнет сорок восемь лет человеческих. Помнишь, ранней весной да поздним вечером повстречались мы с тобой в замоскворецкой стороне, вышли друг другу навстречу. А точнее, это я к тебе вырвался из круговерти столичной, кое-как отбился от сутолоки городской: охромевший, запыхавшийся, с непривычки скалясь и рыча на всё подряд без разбора. С тех пор и живем мы с тобой бок о бок, на ветру. Давненько я тебя знаю, Молчальник, но ни разу не замечал, чтобы ты тосковал. И зачем, скажи на милость, целый день напролёт наблюдаешь ржавый гараж сквозь колючие патлы боярышника? К чему, голову склонив, щуришься на тончающий снег? Много в Москве сторон, много направлений. Куда ни посмотри, везде найдётся какая-нибудь диковина или пустяковина, чтобы на неё отвлечься, от тоски-кручины сбежать.
Однажды, на самом краю Зимы, в небесах над городом возьмут и остановятся облака. Почему они это, не знаю, может быть, от снега устали и решили передохнуть. И вот грустишь ты, Молчальник, укрывшись от чужих глаз за двумя рядами богатырских лип, а над твоей головой облака замерли и висят. Воздух в такие дни прохладный, а ветер честный, нет в нём ни второго, ни третьего дна, дует без обманок, без лукавых загадок, без канители запахов и запашков. Шевелится нос в удовольствие, пробует ветер на вкус и на цвет. Очень уж такие дни замечательно пахнут: подтаявшей лужей, чёрной корой, дымком, спящей травой, голубыми клочками небес, крышами и хлопаньем крыльев.
Город шумит вокруг и никуда не девается, а дни пробегают сквозь него по-хозяйски, как кошки. Вон тот дом каждое утро разный – это от того, что любое утро по-своему пахнет, а дом-то всегда один: тихоня-ветролом, антеннами тучи подпирает, светится по ночам. Каждое утро по-разному пахнет. Уловив этот запах, можно угадать, что за день подступается, какие гостинцы тащит в самодельной клетчатой авоське. Иногда приближается первое число, а уж издали разит от него сединой голеньких берёз, сразу думаешь свернуться калачиком и спать, а то ведь ничего хорошего оно в котомке не притащит, и под вечер обязательно высыплет на город дождь. Его молчаливый сменщик подкрадётся бочком, окурит дымком, растворит пасть чемодана и выпустит оттуда зябкий туман с лежалой, спутанной шерстью. Пятница явится с большущим мешком. Как тряхнёт тот мешок над городом – закружат повсюду, замелькают над крышами серебристые листики ивовые, укроют асфальт и землю латунными блёснами. Иногда ещё приходят дни скопом, бредут с кошёлками, а в них завалялись жухлые травинки и несколько ломких, крошащихся сыроежек.