«Наизусть знает Лай Лаич кручину каждого. Нет нужды ничего растолковывать, так что времени зря не трать. Раз явился к тебе на зов Собачий царь, от других срочных дел оторвавшись, значит, подоспело твоей загвоздки решение, чем-нибудь готов подсобить. Ну, считай, не зря, во сне ворочаясь, вздохи тяжкие в подушку ты выдавливал, уголок простынки кусая. И не вхолостую слёзы горькие в омуте пива топил, в небо дымное обиженно всхлипывал, пачку в день изводя. Уловил твой зов Лай Лаич Брехун. Знает, что, в чужое окно заглядевшись, вдруг истаял ты в своих глазах, обмелела твоя биография, исхудала бесславная куцая жизнь. «Кто же долю мне такую нескладную, тесную да несладкую выделил? Отмерял, окаянный, скупой рукой. Всё боялся, как бы лишнего не обломилось. Чтобы не накушался вдоволь простой мужик, чтоб малинка ему в рот не попала, не закатилась за щёку мармеладина, сливки взбитые ум не взбодрили» – вот такие мысли колючие твою душу до крови царапали. Размечтался ты о доле получше, за чужим окошком себя представляя, поседел, посерел, отощал – всё курил на крыльце по ночам.
Из чужого окошка льётся ласковый мягкий свет. Там просторная натопленная комната, на стене часы с кукушкой тикают, под столом свернувшись, кошка спит. Как усядешься на чужой диван да укутаешь ноги в пушистый плед, расцветает в душе настроение, сердце мятое расправляется. Ох, и нехотя потом возвращаешься в тесные каморы нетопленые, где мигает сирая дура-лампочка, скулит под ногами неметёный пол и хромые табуретки шатаются. Тесновато в своем вагончике, неуютно спать на узкой полочке, если хоть минуту, размечтавшись, побывал в уюте за чужим окном.
Стонет человек, загибается, сквозь глубокий сон покрикивает, в разговоре с соседом, задумавшись, бледными губами шевелит. До того извёлся, измаялся, что родные перестали узнавать его. А соседи с боязнью поглядывали, продавщице чего-то нашёптывали. И катился милок одинешенек по ухабистой дороге под гору, и никто его не жалел. Отвернулся от горемыки брат родной, думал, снова начался запой. Мать-старуха опасливо пятилась и щеколду на дверь присобачила, чтобы сын невзначай не ворвался и из шкафчика деньги не выкрал. Даже женщина верная, кроткая, от него потихоньку отвадилась. У колодца простаку улыбалась, волосами густыми трясла, а потом кисло морду кривила и соседке-куме, через высокий забор, ох, недоброе чего-то тараторила. Пару слов разобрав, опечаленный, стал он ложки из буфета выбрасывать. Салатницы и рюмки хрустальные, зубы стиснув, швырял об дубовый пол. На другой день завыл он в открытую, метался среди стен тесной комнатки, мать с отцом обзывал дураками: вытолкнули в белый свет прозябать. Ни один человек во всём городе на него не взглянул с состраданием, ни один из знакомых-приятелей добрым словом приободрить не хотел. Все советы давали сухие, говорили, что лицом осунулся, попрекали, что без меры к рюмке тянется, а помочь никто не пытался. И бежали все куда-то, опаздывая, чоботы да туфли сбивая…»
Настороженно Лохматый поглядывал. Кой-чего до него доходить начинало. Разве видано, чтоб без всякого повода, в будний вечер, не отмеченный праздничком, за три месяца до Нового года баба жадная пир устроила, все припасы зараз извела? Заподозрил он, что заранее разговор намечался. Давно потолковать Лопушиха задумала, удобного момента ждала. Обкормила холодцом на свиной ноге, опоила холодной водочкой, огурцов солёных хрустящих, сыра пряного, сала острого закусить дала. Щедро, с радостью, добавку накладывала – до отвала мужика угостила, с задней мыслью за ним наблюдая. А мужик-то и рад наворачивать, что давали – жевал, будто бык на убой. Луком сочным холодец заедая, огурцом ароматным хрустя, ни о чём простодушный не думал, дали водочки – пил и пил себе. Разогрелся Лохматый, развезло его, отяжелелые ноги в пол вросли, руки хваткие стали ватными и безвольно на стол опустились. Тут пошла Лопушиха расписывать, клонила плутовка к недоброму. Издали приступив, с осторожностью гнула своё. Медленно сползала с глаз пелена сытая, голова от одури хмельной трещала. Чувствовал Лохматый, неохотно трезвея: будто малая плотвица на крючке, вертится перед носом разгадка, но ухватить её никак он не мог.
Облетел Недайбог круг над лесом, на сосне высокой присел отдышаться. На суку вороньи перья уселся расчесывать. Над деревенькой сурово склоняясь, тенью тревожной укрывал дворы. Смекал, окаянный, куда бы податься, у кого в избе заночевать. Обомлела я. Оледенела я. Хоть чесалась, как назло, спина под кофточкой, шевельнуться боялась и поближе придвигалась к стене. А соседи всё толковали. Тарахтела Лопушиха неуёмная, выводя на блюдце чайной ложечкой заковыристый узор, одуряющий: