А откуда взялась скалка-то? Зрячим глазом клянусь – не заметила. И Кручинина потом утверждала: скалки у них сроду не было. Мол, всё время Лопушиха одалживала, а свою завести забывала. Притаилась скалка недобрая в углу на соседской кухоньке. Может, Недайбог подложил её, как бы невзначай, на виду. Сама сунулась скалка та в горячую руку Лохматого. Без разбора пошёл он орудовать, первым делом гжельский чайник уложил. Ох и сделалось визгу в вагончике! Ох и стало как шумно в вагончике! Стёкла били, голосили пронзительно и без жалости друг друга увечили. Забоялась я, как бы Ветер Лесной от гама не проснулся, и отправилась тихонько в лес.
Долго шла куда глаза глядят. От дождя косого пряталась под сосной. Ливень пережидала под ёлкой. Жалила мои ноги в оврагах крапива. Ежевика за юбку цеплялась. Вороний глаз за мною приглядывал. На лбу комар присоседился, и кусал в спину клещ. Чувствовало моё сердце: не надо домой возвращаться. Затаился Ветер Лесной в погребке. В уголок забился, в овчину укутался, сквозь дыры в стене за лесной тропинкой следит: не идёт ли старуха Тармура домой. Трезвый он, выпить ему хочется, да снова не на что – вот он от злости зубами и скрежещет. А к вечеру, от жажды ополоумев, начнёт Ветер Лесной метаться в четырёх стенах. Платки из сундука вышвырнет, душегрейки истопчет, снова мои штопаные валенки выставит, окаянный, под дождь. Но, однако, на том не утешившись, как всегда, примется буянить по-крупному: табуретки раскидает, миски разбросает, ящички из буфета вытряхнет. Перебрав, расшвыряв всё, что под руку попадётся, не найдя ни рубля, ни сухарика, окончательно озвереет пьяница, кровью нальются его глаза.
Уж, небось, поздний вечер за кривым да низким окошком погреба. Дождь беспечно по крыше постукивает. У Кручининой в избе огонёк горит. Занавеской её окно задёрнуто, значит, в гости кто-то наведался. Скрашивает одинокой жизнь. Тихо в деревеньке. Только изредка кошка в темноте орёт. Пёс спросонья в конуре тявкает. Хорошо, спокойно всё кругом. Только Ветер Лесной не унимается: носится по тесному погребу, кулачищами без разбора машет. Трясутся стены, сор с потолка сыплется, дверь фанерная на одной петле дрожит. А как пнёт Ветер Лесной миску ногой, как смахнёт со стола кружку пустую, вздрагивает спящая деревенька от грохота. Замирают тени в окне Кручининой. Крайнев во сне кряхтит и ворочается. И обходят звери хищные, облетают птицы малые шумный погребок стороной. Как представлю его растрёпанным, недовольным, с мордой небритой, – бегу без оглядки в чащу, дрожу и обернуться боюсь.
Говорят, подстерегает Недайбог всех, кто затхлую воду страха в глубине души затаил или чёрного дятла тоски в сердце носит. Чует Недайбог горемык за версту и преследует их днём и ночью. Вот поэтому, остановившись, гнала я от себя мысли горькие. Душегрейку на все пуговки застегнула, ровненько платочек подвязала и степенно пошла по дремучему лесу, собирая по пути белый пух, пёрышки, паутинки, одуванчиковые пушинки. Трудно из себя печаль вытравить.
Скучно дождь холодный накрапывал. И старухи сосны плаксиво скрипели, страх нагоняя. Но потом отвлеклась я сборами, паутинки потихоньку в клубочки сматывала. Под еловыми чёрными лапами находила белые пёрышки, их тоже про запас складывала. Вскоре мягкое белое облако мне на радость в мешке собралось.
А потом-то узнала я: три недели Лопушиха неуёмная после ссоры на крик стонала, рёбра сломанные не срастались. Три недели Лопушиха лежала, будто в бане перетопленной, в поту. Три недели колотило и трясло её. Но в конце концов, отмучившись, баба крепкая, баба мудрая, собрала по клочкам силу-мужество, поднатужилась – не померла. А Лохматый буян, представь себе…»
Повесть на полпути оборвав, вынимает сестрица невесть откуда свой затрапезный мешок. Каждый раз она его под безрукавкой спрячет, украдкой втащит. А шуршит тот мешок важно, с достоинством, и не подумаешь, что всякой чепухой он набит: пёрышками, паутинками, рыбьей чешуёй. Из щелей, из прорех сыплется пыль-сор, кружат под потолком одуванчиковые пушинки. Вот уже везде, куда ни кину взгляд, – стружки да опилки лежат. Как бросается на глаза рогожа нечистая да сестрицына рожа бесстыжая, руки развожу, руль выпуская. Так и едем: слезу утираю, улыбку прячу – и смеюсь я над ней, и плачу.