– А соседи, пройдохи неучёные, люди серые, бесталанные, кое-как сумели из тесной сказочки вырваться, по широкой дороге поехали. Своя сказочка им давно разонравилась. Слышать больше про неё не хотели. «Надоела, – вопили, – рухлядь старая, от неё в спине одна усталость, не хотим трястись над развалиной, нам такое барахло ни к чему». В одночасье забыли, шалые, как с трудом эта сказочка строилась. Не по маслу продвигалась – нехотя, подтолкнёшь что есть мочи, ехала. А устанешь подгонять-маяться, тут же вязла по днище в грязи… И вдруг поблёкла в одночасье эта сказочка. Как от сглаза стала непригожая. Нос воротит мужик удручённый. Хнычет на крик баба упрямая: «…посерела, подурнела, скурвилась… ворот замусолен, нету пуговиц… набок неприглядно перекошена… на плече дыра и на спине…»
Ай, как жаждут они наряднее сказочку! Можно и не новую, но пёструю, как у той смазливой в телевизоре или у соседского сынка. А поди от старой отделайся: к телу приросла, окаянная, ни сорвать её, ни вытравить, ни мочалом жёстким оттереть.
Но нашли соседи средство проверенное, чтоб от доли злой отвертеться. Обитает в Москве большой обаяльщик, Брехун Лай Лаич, знаменитый во все концы света Собачий царь. А живёт он будто бы скромненько, кому попало глаза не мозолит, коротает ночи в подвале на Лихоборских Буграх, день-деньской мелькает на шумных улицах. За людьми Собачий царь не охотится, а его самого призывают, умоляют прийти и помочь неумехи, что с судьбой не согласны, шалопаи, что в себе оступились.
– Ничего напрямую не говорит Лай Лаич. Расплывчато рассуждает, медленно изрекает, всё больше в обход чудит. Что у него ни спроси, никогда не кинет на ветер словцо-пёрышко, смешинку-намёк или фантик-совет. Обязательно в бумажку камень спрячет, к пёрышку дробинку приладит, в кальку гирю завернёт, чтобы потяжелей сделалось словцо, чтобы было оно увесистым и мясистым, не изнанку и лицо, а тридцать три стороны обрело и карман оттянуло. Как бы нечаянно подкинет такое словцо на ветер, а ум-то его потом расхлёбывает, пробует на ощупь, проверяет на вес и беспокоится – легко-то уже не получится жить. Такая уж у Брехуна привычка: словами головы засорять, участь менять, старые сказочки из разинь выпалывать, новыми легковёрных отуманивать. Простофиль с прямой тропинки в дебри собачьего царства Брехун уводит. А иных с самого дна вытаскивает, из болота гнилого вытягивает, из тайги да бурелома на широкую дорогу выпроваживает. Тут уж как кому посчастливится.
– Будто здоровенный таз с вареньем, спозаранку кипит столица. Что ни сыпь в неё, чего ни подбрасывай, всё разварит, всех перетрёт. Мужики полоумные носятся, тусклые глазёнки вдаль вылупив. Бегает по улицам бабьё московское, не роняй цыплёнка – замнет. Среди люда такого дельного, среди народа глубоко занятого без труда узнаешь отстающего, мужика, что плетётся нехотя и на каждом шагу запинается. Будто бы от времени отбился и от стаи своей отстал. Рядом с барыньками броскими, проворными, на фоне дорогих бездорожников очень никудышный выделяется. Опечаленный и хворый на вид. По его лицу опавшему, по его пальтецу обветшалому сразу скажешь: крепко размышляет, испытание подходящее ищет, сам себя готов разузнать.
Сорок лет он мотался по улицам, двадцать лет бродил исправно на службу. Не опаздывал, налево не хаживал, только в празднички водку пил. Нынче он проснулся невесёлый, на жену, на дочь глядел понуро, геркулес нетронутым оставил, кошку на пороге пнул ногой. Тяготит мужика загвоздка: познакомиться с собой задумал. Хлебом не корми, дай разведать, что в нём за особа проживает, что в нём за личина зарыта: боевой мужик или тряпка. Или, может, знаменитый гитарист? Не заботит такой вопрос старух-лоточниц, не гнетёт таксистов голосистых, в кабаке буфетчицу не дёргает, потому и крутится она юлой.
Как бы хитро к себе подкопаться? Может, спрятан там мужик что надо, человек негордый, с умением, только робок и скромен не в меру. Не решился самовольно встрять. Вовремя за жизнь не ухватившись, просидел сорок лет сложа руки, вот и киснет, забитый, забытый, не бросаясь никому на глаза. А если прибран за семью дверями, за семью амбарными замками человек одарённый, с талантом, с непростой и ветвистой душой? Ждал он удобного часа, сорок лет норовил вставить слово, только вот суета мешала, развернуться в толпе не сумел. Оттого, что сидел он свой век покорно, точно в тесной и нетопленой каморке, не как песня вся жизнь сложилась, а как ссора, вкривь-вкось стряслась. Потому что пониже метил, чужаком в стороне держался, прибирал к рукам кусок не лучший, а который с краешка лежал.