Под колёсами шуршала хвоя неприветливо, ветки трещали-стращали. Кедры-великаны пожимали плечами, пуще тоску нагоняя. Сосны да лиственницы патлами небо заслонили, застряли в их колючих причёсках солнечные лучи. Среди бела дня сумерки тревожные, синие в душу пробрались, по уму растеклись. И, как водится при таких обстоятельствах, ни один кустик по-дружески листком не махнул, ни одна травинка зелёной улыбкой надежды не подала.
И носило меня по тайге три дня. Чувствовал: еду куда-то вбок, но остановиться не мог. Поначалу надеялся лес дремучий обогнуть-обмануть. Наудачу летел, руль бездумно выкручивал, объезжая кедры и ели без всякой цели. Размечтался, что ещё полдня полетаю, елят да жухлые травки к земле примну – и, ближе к вечеру, выплывёт навстречу знакомый погребок, статными деревьями окружённый, предзакатным солнцем освещённый. Как представил такую картину, затянуло мозги паутиной. Видно, в лесах таёжных покидает путника осторожность. Преградил мне дорогу задиристый кедр. С тех пор левой фары и нету. В другой раз засмотрелся меж стволов – замахнулась сосна деревянной ногой, исцарапала машину корой. Отколотили «Чайку» елки ветками по стеклу. Лиственницы-негодницы намяли бока. Проучили упрямого старика.
От расстройства свистнул на все четыре стороны. Вздрогнули и качнулись неохватные кедры, сосны хвою с перепуга уронили, ели шишки просыпали, а молоденькие лиственницы как ужаленные задрожали. Только эхо мне издали откликнулось: с правой стороны всхлипнуло, с левой стороны хныкнуло, спереди тихонько вздохнуло, ну а сзади, кажется, сквозь зубы ругнулось. Не попался мне на пути погребок Тармуры. Еду вот и никак не пойму, куда мне теперь одному? Как быть? Не у кого спросить, негде совет одолжить…»
Глава 5
Зина Озёрная
Шьёт по шоссе белая нитка то вкрадчивые, то сбивчивые стежки. Повесил старик голову, будто выклеванный синицами подсолнух. Не радуют его сосны, зря они навытяжку маршируют вдоль обочины. Не веселят лиственницы, напрасно они у дороги приплясывают, норовя зелёными платьями проезжего защекотать. Качает головой в красном платочке гибкая рябинка, машет вослед кружевным листком. Только дед-самоед оставляет без внимания юной рябинки старания. Едет хмурый Посвист вперёд и ничего хорошего не ждёт, от досады жёсткий ус пожёвывает, на дорожные знаки поплёвывая.
Вдруг вдали зашептались ёлки, заволновались сосны. Видано ли, услужливо ссутулившись, расступились деревья пушистые и кого-то из тёмной чащи выпустили. Скорее всего, с тоски почудилось. Или нет? Встрепенулся дед: а действительно, белое сверкнуло среди еловых сарафанов. Выкатился клубочек на жухлую траву. По кочкам прыг, по рытвинам скок и на кромке обочины замер. Вздрогнул Посвист: «Не беляк ли из лесу выбрался? Не зайчик ли из тёмного выбежал? Только зайчика мне сегодня недоставало. Эх, чувствую, плохи мои дела. Лешие да блохи – мои дела», – старик от уныния губы скривил и чуть не взвыл.
Злополучный зайчик о стариковских тревогах не догадывался. Он заворожённо в «Чайкином» направлении глядел, тоже, видно, соображая, что за примета такая, к чему бы встретилось на пути ещё то, древнее да мятое авто. Похолодел старик, сквозь зубы зверя малого приветствуя. Не сказать чтобы был он суеверен: много в прошлые годы всякого зверья ему дорогу перебегало: и лисы, и лоси, и рыси, – ничего худого не предвещая. Но на этот раз началась поездка с не той ноги, покатилась с шального колеса, тут любую мелочь заметишь, и ловят поветрия эти в коварные сети. Топтался заинька на обочине, испуганными глазёнками поблёскивал. А умилённый Вихорь Вихорович шёрстку мягонькую перебирал, поглаживал да потрёпывал, легкомыслием своим старика донимая.
«Стой столбом, а не то одарю словцом. Не помилую, намну бока, уж из русского языка дубина крепка», – грозился дед. Казалось ему, что увеличивается зловещий беляк, в росте и в весе на глазах прибавляет. Потом, глядь, на обочине косого след простыл. А на том месте, где только что зайчик виднелся да Вихорь Придорожный насвистывал, стоит у дороги девица, по виду будто из-за границы. Шубка на ней лилейной белизны, и беретик белый на голове. Ручкой машет, остановиться просит, и глядят так приветливо её глаза-небеса, что проехать мимо нет возможности.
Ухмыльнулся дед, всякие старинные предостережения наперебой заверещали у него в голове. Уж, наверное, добрые люди не зря говорят: «Как начнёт день убывать куриными шагами да замашет крылом рябиновый холодок, всё громче подвывает омутница от обиды, всё ненасытней грызёт по ночам прогорклую кору ив плакучих, баламутит воду у берега, на рассвете меж коряг огоньком блажит».