Утверждают, будто обитает омутница в прудах заболоченных. Или в небольшом озере, с тех пор как утопла, без зазрения совести шалит. Каждую осень, пока сухо и не так зябко, ходит большеглазая след в след за девками. Разговорчики их шумные, хохотки лошадиные, шепотки слащавые подслушивает. Вздыхает, подвывает, опаску нагоняет. Бабью легкоту переманивает. Хохотливую силу вытягивает. Чтобы душу отвести, уныние перебороть и от грусти отвлечься, в сумерках шлёпает омутница ладонью по воде, осыпает бусинами брызг сверкающих, нагоняет на гуляющих по берегу тоску озёрную, с щучьей чешуёй, от которой есть-пить не можется. Нагрустившись-нашалившись вволю, вылезает утопленница перед заморозками меткими глазищами пострелять. По обочине вдоль дороги гуляет, от тоски позёвывает, на ветру ноябрьском, как худое порося, дрожит. А высматривает она одиноких водителей, бойких мужиков на удалых бездорожниках. Проезжающим умеет она втереться в доверие: приветливо улыбнётся, в попутчицы напросится, в машину проникнет, в тепле пригреется. И себе под нос всё чего-то нашёптывает. Из-под левой ноги, из-под правого копыта обкладывает, обвязывает, кругом обносит. Ни чеснок от неё не бережёт, ни полынь-трава не спасает, ни ветка рябины, ни плетёная припояска, ни цепь медная. В душу ласковым взглядом вползёт, в сердце жалобным вздохом вольётся – ну загадки загадывать. А если кто промахнулся – пеняй на себя.
Хорошо помнил Посвист, что может по осени омутница шалая водителя до одури отуманить, до слезы разжалобить, до смерти зацеловать и с собой в глубокий омут утянуть. Это она только с виду красавица: шубка песцовая, глазки синие, беретик. А спиной повернётся и окажется уродиной косявчатой: ноги с копытами, на носу чирей, на щеке шрам, на животе дыра, и свисают оттуда кишки зелёные, тиной озёрной затянутые. Говорят ещё люди знающие: на кого она глянет из-за плеча оком курячьим, над кем усмехнётся ухмылкой зубатой, у того болото по душе растекается, непролазные овраги в уме заводятся, опустелые колодцы в сердце чернеют. Утверждают, что можно от неё отшутиться, молчанкой одолеть или в поле под дождём ноябрьским вприсядку переплясать, но мало кому это удавалось. Много чего ещё припомнилось Посвисту, но всё ж одержало верх любопытство. Потянуло узнать, что эта штучка лихая поведает, как назовётся, кем обернётся. Вот и затормозил.
Скинула омутница перчатку-паутинку, отворила дверку «Чайкину», с почтением поклонившись, внутрь заглянула.
– Здравствуйте, – вымолвила тихо и вкрадчиво, – куда направляетесь?
Ей в ответ хмыкнул Посвист, ожидая, что дальше незнакомка произнесёт, чем потрясёт.
– Я-то вот в Москву собралась, – и указала глазами на сундук синий в мелкую клеточку. Ой, нескромно тот сундук на обочине красовался, дородные бока раздув. Пахло от него заморским повидлом, травами-муравами пряными, мыслями не трезвыми, а пьяными.
– Если и вправду в столицу намылилась, залазь, подвезу, – кивнул старик на заднее сиденье, сам по щитку стучал, искоса за красавицей озёрной наблюдая. «Очень уж приглажена, припомажена, белой пудрой щедро осыпана, всяким блеском каким-то усеяна. Шубка песцовая на ней надета: ни рубля сама не заработала, уж и разодета. Ручки белые не намозолила, а в сапожки лаковые обута. Выбралась из озера-пруда без труда, вышла из леса – ни травинки на ней, ни паутинки, ни еловой иглы, ни сосновой смолы. Среди лиственниц пробиралась, а шубка новенькая, без сучка без задоринки. Но пуще всего удивляют колготы заморской работы: жемчугом блестят, неприлично переливаются, для кого среди лесов-то стараются?»
Втиснула незнакомка сундук на заднее сиденье, сама рядышком уселась. Ничего она не выспрашивала, ни о чём не рассказывала, загадок не задавала, прибауток не шутила, только сапожки носовым платочком ласкала, боярские мысы до блеска натирая. «Ох, не ожидай от попутчицы такой ничего хорошего. От приданницы с сундуком барахла не жди радости», – плюнул Посвист через правое плечо, небыль разогнал, чтоб не мешалась жить. И решил, от негодных домыслов отмахнувшись, обождать-приглядеться, из попутчицы молчанкой слово вытянуть.
Сколько вёрст – не ведомо, сколько дней – не считано, летела «Чайка» от северных морей, от ледовитых вод, неслась из сонного царства, таёжного государства. Разбивался голубой воздух вдребезги, разлетались от примятых крыльев стаи студёных ветров. Клонились сухие травинки, жухлые былинки, качали головами дикие яблоньки, кружила-металась над лесом сухая листва. Радио столичные в этой глуши не водились, петь не хотелось, вот и ехали без музыки, молчком.