«Раз поехал Башляй в Москву мёдом торговать. А заодно захватил с собой на рынок два мешка воблы отборной из ближайшего к городку озера. Поторговал Башляй, разжился деньгами и довольный собой отправился вечером по Никольской гулять. Матери в подарок намеревался присмотреть для спальни ковёр. Индюком разудалым вышагивал, ощущая в кармане пачку рублей. Шёл в потёмках московских мимо новостроек хорохористых, магазинов напыщенных, витрин сверкающих, на которых ни пятнышка, ни пылинки, так на совесть их здешние дзевои отдраили.
Долго ли, коротко ли он блуждал, бездорожники чинные наблюдая, на встречных барынек с аппетитом заглядываясь. Наконец, будто на его зов, объявился на углу Никольской улицы магазин ковров, весь сияющий расточительным светом. В магазине том ковры разных цветов рябили, коврики пестрели, расшитые подушки тут и там, как ватрушки, красовались. Раззадорился Башляй, раскатал губу, по-хозяйски дверь пихнул локтем, в магазин начальником ворвался. Стал рассматривать ковры персидские, наблюдал домотканые коврики с разноцветной распушённой бахромой. Щупал да поглаживал дорожки ковровые со всевозможными задиристыми узорами. И подушки в мудрёных наволочках кулаком на упругость пробовал. Но его продавец образумил, мол, не дома, уважай товар. Тут же усадил Башляя в лужу, цену коврика небольшого и довольно-таки даже блёклого как бы невзначай упомянув. Оступился Башляй удивлённый. От ковровой дорожки отпрянул. От подушки чуток попятился. Что ж они такие дорогие, эти коврики неброские для прихожей? За три жизни на захудалую подушку в нашем городке не накопить. Даже если ездить раз в полгода с воблой-рыбой к вам сюда на рынок, вон на тот половик, с цветами синими, проишачишь с лишним пять лет. Приуныл Башляй отрезвлённый. Позавидовал жизни московской: раз такие ковры дорогие, значит, складно здесь и лихо живут.
Не подстреленным, но испуганным зайцем выскочил Башляй из магазина. По стемневшей улице Никольской, сгорбившись, пристыжёно пошёл. Засмотрелся в окна особняков центральных. На торты в витрине пасть разинул. В бездорожниках, проносящихся мимо, раззадорился хоть раз очутиться. Скорости московской захотел отведать. С барынькой холёной отобедать. И вон в том сером пальто из витрины важной птицей по столице пройтись. Шёл всё медленней Башляй, размышляя, как бы жизнь его в Москве сложилась. Гадал, во что его столица нарядила б, чем одарила, с кем поженила, куда поселила, к кому и за сколько служить приставила. Много слышал он ещё в детстве разных сказок про Залесскую столицу. Знал: иных Москва превращает в любмелов бессловесных, в дешёвых зимцерл. Знал, что кем тебя в столице краснощёкой даже по ошибке посчитают, кем ты здесь со стороны покажешься, тем в итоге тебе и быть. Всех выводит на чистую воду Тверская. В каждом его суть прозревает. Ну а если ты пуст, но умеешь изрядно прикинуться путным, замостишь к мечте заветной путь… Отчего-то ему взгрустнулось, как ни разу с самого рожденья. Горевал Башляй в потёмках московских. Доносился звонкий смех из ресторанов. Сквозь витрины закусочных виднелись закусывающие выпитое мужики.
В тот же самый час, тем же вечером, не на зов, не по делу, по чистейшей и бездумной случайности брёл навстречу Башляю по Никольской сам Лай Лаич, Собачий царь. Был тот час для Брехуна безрадостным. Не задался тот день с раннего утречка. Бабка верхняя каморку Лай Лаича щедро, аж по щиколотку залила. До полудня хлестали с потолка ливни ржавые. Умывали ручьи ледяные небогатый диван и пожитки. А Брехун метался по каморке, по воде ледяной спросонья хлюпал и от злости зубами скрежетал. Целый день спасал своё добро Лай Лаич. Из комнатки, из коридора вычёрпывал воду миской. Отмывал от ржавчины порты и ботинки. На обогревателе столетнем свитера и фуфайки сушил. Вечером вырвался он на прогулку из сырой и нетопленой каморки. Опостылело ему наводнение, захотелось по городу пройтись. На ветру московском спешил он отдышаться, булок да рогаликов купить на ужин, час-другой без дела послоняться и по сторонам поглазеть.
Шёл Собачий царь с двумя котомками, от людских страданий отмахнувшись, от назойливого воя отвертевшись и к мольбам о помощи оглохнув. Очень был несчастлив в тот час Лай Лаич. Руки оттянула ноша. Полчаса кусала блоха назойливая безо всякого уважения в левый бок. Поясницу ломило и крючило. И текли из простывшего носа сопли безбрежные, морская вода. Лихорадило и трясло Брехуна после ливня ржавого. И чихота через шаг нападала. Вот в таком-то расстроенном виде, в пристыжённом и дурном настроении приближался он к Башляю в самом центре столицы Залесской.