…Была весь вечер Зина то задумчивая, то болтливая. Чего-то она предчувствовала. Места себе найти не могла. Душил её ворот платья. У подружки-буфетчицы чай пила с пряниками. У другой подружки, в честь первой получки, коньячок из наперстка тянула, ничего не замечая вокруг. У соседки в телевизор пялилась. И молчала, выжидая, не узнается ли о Башляе чего. Что он там себе думает? Что об этом люди толкуют? Слово за слово, разведала Зина подробности: про моторную лодку хромого рыбака Афанасия и про поезд ночной, который на окраинной станции три минуты стоит. Металась Зина по городу, убеждаясь с каждой минутой, что не врали слухи тревожные, всё именно так и есть. В платьице синем, в чьих-то стоптанных домашних шлёпанцах кинулась она по пустынной улочке на ночной берег озера. Было тихо и темно на берегу каменистом. Сети с выходных на турниках сушились. Тлел вечерний костерок мальчишек. А на озере тёмном, под снежинками мерцающем, рыбка ни одна не играла. И крепчал, и мужал повсюду ветер северный.
Бросилась Зина к лодкам рыбацким. Кое-как одну перевернула, навалившись на неё всем телом. Некрасиво в темноте сморщившись, на воду вытолкнула. По колено в озере ледяном брела она, совершенно не чувствуя холода, потом в лодку залезла, обломанным веслом от берега оттолкнулась. И пустилась за Башляем вдогонку, к деревеньке рыбацкой, что на том берегу в тумане чернела. Были в городке убеждены, что успела Зина на поезд ночной. Что уехала она с Башляем в краснощёкую и раздольную Москву.
Но не знали в городке у озера, что была в той лодке рыбацкой течь. Разрумяненная, разгорячённая, подгребала Зина впотьмах к серёдке озера, ничего вокруг не замечая, ни во что впопыхах не вдаваясь. Подустав, ненадолго приостановилась она. Лицо пылающее утёрла ладонями. От дали того берега туманного отвлеклась на миг. И заметила. А чего это? Ног не чувствуется, будто ватные. Глянула при свете луны: а воды-то в лодке выше щиколоток. И как сильно вода прибавляется. Ледяная, осенняя, тяжёлая. Ночью оплаканная. Снежинками обкормленная. Ненасытная озёрная глубина плескалась в лодке из стороны в сторону. Ноги у девушки отнимала, силы у синеглазой вытягивала. Стала Зина по дну деревянными ногами елозить, течь надеялась как-нибудь пяткой заткнуть. Стала она беспокойно осматриваться. Обернулась назад. Туда крикнула. И вперёд во весь голос на помощь позвала. Расшаталась лодка. А вокруг – тишь безлюдная, ночь непроглядная, равнина безучастная, леса да поля во все стороны простираются. Только где-то вдали пёс сквозь сон дворы обтявкивал. Распевало вполголоса у кого-то в сенцах радио. И товарняк нескончаемый громыхал, отдаляясь по своим делам.
Неукротимо прибывала вода ледяная, лодку шаткую затягивала глубина жадная. Помутился лунный свет перед глазами, оковало сыростью дыханье, закружилось чёрное озеро, будто бы пластинка патефонная. Алчно, тускло мерцало. Мысли путные в голове перемешались, и нагрянули повсюду бездумные сумерки. Не поняла, не заметила Зина, как же это она по шейку очутилась. Собиралась пересилить холод, как-нибудь доплыть по-собачьи до дальнего берега. Душили её студёные струи. Перетягивали тело в тысяче местах нити льдистые. Прошибало насквозь лютым холодом. Лёд оковывал ноги белые. Снег колол руки нежные. Крик о помощи заглушило ненасытное озеро, голос выкрало, надломило дыхание, тело остеклило, силу смешливую вытянуло, чёрной обидой смутило душу окончательно. И сомкнулись воды свинцовые над растрепанной головой. Потащило озеро омертвелую Зину на глубину мутную. Быть омутницей обиженной, быть безутешной да брошенной в омуте тёмном. Берега сторожить, рыбаков стращать, девок смазливых топить до скончания времен.
Два года с тех пор в омуте холодном Зина пряталась, чёрную лебедицу обиды в груди таила. Не хотелось ей по берегам шалить, платья у стирающих отнимать. Разговоры соседок крикливых, споры бывших подружек из городка не особенно тянуло подслушивать. Ничего она не хотела знать. Летом жарким, в одиночку соскучившись, загорающих на берегу припугивала, по воде ладошкой легонько прихлопывая, осыпая бусами брызг сверкающих. А когда сварливая тоска нападала, завывала Зина ночью на отмели. Под ивой плакучей тихонько хныкала. Патлы перепутанные пятернёй раздирала. В воду омута, будто в старинное зеркало, долгими часами пялилась, с бессердечным прошлым спорила, с настоящим смириться не умела. И ныряла в отчаянье на глубину, лентами водорослей опутанную. Находила там в песке лодку злосчастную. Сидела на ней неделями, колени к подбородку прижав, щук по бокам перламутровым поглаживая, в переливчатую даль всматриваясь. И обиду свою жгучую помнила.