День катился к вечеру, упряталось осеннее яблочко-солнце в войлок облаков, зашевелились над лесом тучи. Барабанил Посвист по рулю, бороду приглаживал. Очень хотелось ему хорошенько ударить по щитку кулачищем или свистнуть раскатисто. Чудом сдерживался он, сообразив, что лучше не шуметь наугад. А то неведомо, кто там скрывается за стволами, прячется под кустами. Вдруг они от свиста проснутся.
Потом застыло небо, остановились облака, задрожали сосны, посыпались наземь иголки да шишки. Огласил округу пронзительный рёв, вынырнул из-под земли скорый поезд, яростно чухал-пыхал, гремя-дымя перед глазами. Сухие травки перед ним угодливо склонились, листья ржавые пустились в пляс. Фантики, обёртки безымянные хороводом к небу полетели. Сощурился дед, больно уж из тёмных окон веяло холодом, гнилью и тиной. А в ответ встречный товарняк ржавыми цистернами и вагонетками громыхал. Из пустоты он возник, из ниоткуда объявился, а куда направлялся, догадаться не дал. Миг – и стихло всё, под землю поезда провалились, только ёлки дрожали и осины удивлённо шатались. Пропал полосатый шлагбаум, словно его и не было. Растянулись справа и слева до самого далёка пустые пути. Не стремился старый Посвист загадки той железной дороги решать, не бежал поезда выслеживать, примирительно отмахнулся, поддал газку, и покинула «Чайка» то место щекотливое.
Диво ли, что следил старик за шоссе из-под заснеженных бровей без доверия. И поделом. Возникали по обочинам всякие цветастые лотки, расписными мисками уставленные, деревянными ложками увешанные. Были там дубовые сундуки, кленовые рундуки, берестяные короба, корзины из ивового прута, шкатулки из липовой коры. Новенькие, лаком сверкающие, в руки просились. Много чего на тех лотках лежало, путника внимание отвлекая, а торговки все как повымерли. Ладонь ко лбу приставив, людей разыскивая, удивлённо бубнил Посвист: «Как же это под дождём забросили, сторожить-то кто будет…»
Трепетали на ветру платки-умыкалки, в некоторые можно было дородную барыньку укутать, а в иные – трёх девок хохотливых упрятать. В душу врывались, в глазу рябили с тех платков узоры пёстрые, венки из луговых цветов и зелёных ветвей. Пускались в пляс васильки-колокольчики, вспыхивали розы-гвоздики. На шкатулках резных петухи и жар-птицы приплясывали. Как положишь в ту шкатулку серёжки с рубинами, ближе к вечеру они позабудутся. Кто серёжки дарил – начисто сотрётся из памяти. Рана сердечная затянется. И томление по разлюбившему птицей-певицей в облака упорхнёт. Отмахивался Посвист от петухов резных и тряпок цветастых, головой тряс, чтоб долой с глаз. Но, честно говоря, очень тянуло его остановиться, сырости рябиновой глотнуть, пройтись по кромке шоссе, поглазеть на плетёные чемоданы, хлебницы деревянные, фартуки льняные и богатую самобранку незаметно как-нибудь прикарманить. Ехал он мимо, хорошо помня, что могут к нему по весне хозяева лотков объявиться. Из вечной мерзлоты отпросившись, из мёртвого царства взяв на три дня отгул, покупателя-умыкателя отыщут и запросят цену немалую за свой товар.
Ехала Зина Озёрная, к оконцу прижавшись. Всё высматривала, не появится ли кто «Чайке» вдогонку платочком помахать. Очень хотелось ей живого внимания. И какого-нибудь тёплого человеческого привета. Но ей в ответ тянулись края безлюдные, ей вослед глядели земли молчаливые. Не валил дымок из кособоких труб, у горбатых изб не мелькал тулуп. То в правое оконце она глядела, то в левое: всё сосны-мочалки, берёзки простоволосые да немые спящие деревеньки. Утомилась, приуныла, отодвинулась от оконца левого, отодвинулась от правого и вперёд не глядела. Завернулась в шубку, голову наклонила и дремала в мягком белом меху, в лебедином пуху. Дрожали серебристые ресницы, поблёскивали приоткрытые губки, из шёпота её рождались безымянные неоперившиеся ветерки. Стайкой кружили под потолком, щебетали в бороде у Посвиста, бессовестно дёргали старика за усы. Уносились из машины возмужалые ураганы-богатыри, мчали над лесами и полями, облака ленивые подгоняя.
Проснулся в ту ночь Топтыгин от настырного тявканья под окном. Встревожился не на шутку: чего это псам дворовым не спится. Вертелся в постели, опасаясь, как бы расшумевшиеся впотьмах собаки не накликали ему новых бед. Только бы бреханье бесполезное, завывание шалое не предвещали обвала опор и без того шаткой жизни.