Бодро бегали проворные лоточницы, колотили стоптанными шлёпанцами по плешивому вагонному коврику. И без спроса врывались в купе. Напролом те тётки продвигались, всех зевающих с пути сметая, голосисто предлагали к чаю расстегаи, ириски, халву. От усердия и беспокойства по щекам неугомонных женщин чёрными ручьями тушь стекала. И трещали юбки на задах. И цветастые, с оборками, платья от упорного бега аж дымились. А неновые синие фартуки, будто васильки, на глазах прямо отцветали.
Пробегали за ними другие, заходили в купе бессовестно, водку, пиво, вино молодое настоятельно просили купить. Помянул Лохматый мать чужую, в одеяло плотней завернулся и старательно всем видом не показывал, как скребутся кошки в животе. Хорошо он усвоил напутствие, что жужжала Лопушиха шумная, в дальнюю дорогу собирая майки, безрукавки и штаны: «Не пытайся удивить людей богатством. Кошельком без ума не тряси. Рублик каждый до последнего удерживай и без повода рюмкой не балуй». Освежив в уме наставления, вмиг обрёл Лохматый силу духа, из желудка кошек повыгнал, дрожь голодную в ногах унял. Отпустили мужика тревоги, добродушно потолком любуясь, о столице краснощёкой грезил и загадывал всякое в уме. Лязгали рельсы дармоездушки, громыхали шпалы бетонные, на соседней полке девица причмокнула и моторной лодкой захрапела.
Тут-то затряслась дверь купейная, словно войско басурман приближалось на поджарых вороных кобылах, на осанистых жеребцах. Вскользь прислушавшись, скажешь: назревает… испокон невиданное бедствие. От такого и мёртвый, проснувшись, босиком без оглядки побежит. Громыхали кольчуги пудовые, лязгали калёные копья, рассекали стрелы спёртый воздух. Бросился народ врассыпную: кто в купе у проводницы схоронился, кто в спасительной уборной упрятался, кто в багажном отделении притих. Продвигалось по поезду войско, оставляя позади коврик выжженный, выбитые кольями окна и пустые, мёртвые купе. По соседнему вагону летело, без разбору на пути сминая стариков хромых, старушек дряхлых, девок сиплых и малых детей. Докатился народ, обезумел: взвыли мужики в отчаянье, завизжали бабы румяные. Как ошпаренный Лохматый с полки спрыгнул, ухо левое к двери приставил. Ничего из гвалта не ловилось: дребезжал по рельсам поезд, лязгали сурово сабли, мешались крики в снежный ком.
Загорелся мужик любопытством, дверь купейную отворил легонько. Где же, бишь, басурманское войско? Ни коней, ни всадников не видно. Не сверкают щиты золотые, не сыплются стрелы дождём. Как всегда, простое объяснение узколобая быль подложила, чтобы человека простодушного с облака на землю стряхнуть. Испарилась конница лихая, но не стало в поезде тише, бряцанье и крики не унялись, визг отчаянья не умолк. Ресторан-вагон, не дождавшись, что придут отужинать люди, дабы кушанья за ночь не скисли, сам на поиски желающих спешит. Ковыляют двухэтажные тележки с чугунами, таганами, котлами. Всё дымится, тушёное, печёное, будоража даже сытый, трезвый ум.
Во второй скрипучей таратайке по вагону Щи Кислые едут, доводя до потери сознания духом жирного мяса-телятины, квашенной в бочонке капусты и поджарки искристой, золотой. Крышка сдвинута с тайным умыслом – пар густой на волю выпустить, чтоб лишить пассажиров покоя, даже тех, кто, выпив, крепко спит. Вокруг статного чана со Щами крутится малец безусый, только знай разливает, насыпает да сминает деньги в кулак. У него в руках поварёшка, будто палица, Щи баламутит. А тесак наточенный булатный крошит мясо задорно, с ветерком. Даже Рая в цветастом халате, что диету всем подряд прославляла, обаяния Щей не стерпела, сторублёвкой теперь трясёт. Разошёлся литровый половник и давай танцевать по тарелкам. Зашумела в коридоре очередь, позавидует любой балет.
Пар наваристый, с лучком, с кислинкой по вагону чинно расползался, в щели, в уголки проникая, отнимал покой у людей. Смял Лохматый в кулаке подушку: пошатнулся белый свет пред глазами, дрожь осиновая руки сковала, бубны зашумели в ушах. Не спасали от беды наставления бабы Лопушихи. На платформе мужика провожая, тарахтела ведь, вцепившись в рукав: «По дороге не забудь, зачем поехал. На пустяковину не трать вниманье. Перво-наперво дело состряпай. И на радостях смотри не сорвись…» Закусил Лохматый одеяло, как щенок, на полочке сжался, втихаря глотал слюнки и пристыженно, уныло скулил. Пожалел Лохматого Избавьбог, над страдальцем ласково склонился, крыльями взмахнул над щекою – будто малое дитё угомонил.
Растолкали мужика на вокзале две встревоженные проводницы: «А мы думали, дядь, прихворнул ты. Собрались уже «Скорую» звать». Дал он девкам три десятки на пиво, ухватил сумейку под мышку и скорей по коридору вагона в ненаглядную Москву побежал.