Как шагнул Лохматый вон из поезда, что-то в нём мгновенно поломалось. Будто бы с цепи сорвался или в санках с горки полетел. Вот идёт навстречу дальний родственник Лопушихи, бабы неуёмной. Руки для объятья раскрывает, в щёку чмокает на весь вокзал. А народу-то на платформе: бегают, вопят, суетятся. Целую телегу чемоданов басурманин усатый везёт. Столько люда весёлого и спешащего отродясь мужик не видывал, с непривычки притих, зажмурился, забоялся себя уронить. А жена-то дальнего родственника Дуня за версту видать, что недовольна. Кто ж доволен гостю небогатому из далёкой заснеженной тайги? Не спешит московская барыня на нечёсаный сброд свой блеск расходовать, снисходительно в сторонке топчется, исподлобья с усмешкой глядит. «А ведь в добротной норковой шубейке ещё та змеища притаилась», – погрустнел, ссутулился Лохматый и не рад, что приехал в Москву.
Не успел как следует опомниться, уж под землю его затащили. Изо всех сил мужик старался как ни в чём не бывало поступать. Словно каждый день под землю ездил в веренице девиц и старушек, словно сроду привык к окружению стольких чинных, холёных парней. Не успел и моргнуть Лохматый, уж в зелёном подземном вагоне, будто куль с крупой, вдаль понёсся, со вниманием разглядывая пол. Кум в метро старался не стесняться, что с безродной деревенщиной едет: слишком громко, натужно хихикал, а в глаза по-простому не глядел.
А народу в вагоне впритирку. Без натуги мизинцем не двинешь. До чего разодеты люди: шубы, шапки, телогрейки – первый сорт. Засмущался чего-то Лохматый, заприметил, что заштопана куртка, вспомнил про заплатку на колене, испугался мятых штанов. Словно в первый раз, с интересом, на себя поглядел отрезвлённо в отражение двери вагонной и обиженно, неловко вздохнул. Оказалось, давно он не парень, а глаза до чего ж поглупели, щёки впалые щетиной покрыты, помарок на лице – караул. Начал задыхаться Лохматый в тесноте подземного вагона, закружилась быль перед глазами, перепутались мысли меж собой. Кум держался молодцом, улыбался, но скорей схоронился за газеткой. Будто посторонним ехал, сам собой, один, не у дел. «А жена у него злодейка. Ой, хлебну ещё с ней не мёда. Гонор скользкий напоказ выставляет. Не споёмся, чую за версту». Как же быть человеку в покое, если Дуня на него смотрит волком, полслова друг другу не сказали, а она уже раскалена добела. Затрясло Лохматого с раздумий, вдох на полпути перехватило. Почувствовал, что тощает и всё сильнее мельчает на глазах. Потянуло доказать этой Дуне, что не лыком шит гость таёжный, умеет жизнь равнять на рельсах, хоть нечёсан и курткой небогат. Да и всем этим людям разодетым, что с ухмылками глядят исподлобья, захотелось во весь голос напомнить, что пора бы встречать по уму. Взволновался буян не на шутку. Задрожали у него поджилки, с незнакомого доселе расстройства забренчали бубны в голове. Ой, не к месту всплыло наставление Лопушихи, бабы беспокойной; подбоченившись, вослед кричала и грозила дюжим кулаком: «Как приедешь в Москву, не теряйся, курам на смех гулять не кидайся. По привычке в омут не прыгай и наотмашь, впопыхах, не руби. Поначалу осмотрись без спешки, тихой сапой разговоры подслушай. О чём там молчат – догадайся. И к чему стремятся – разбери. Всем подряд угождать не удумай, в бестолковое ярмо не залазь…» Голову повесил Лохматый, от наказов бедному тошно, где тут в этой Москве разберёшься, если в каждом вагоне – лес людской. Не успел к тесноте попривыкнуть, вот уж кум зазывает на выход: уцепился за рукав куртёнки, потащил разиню за собой. Завывала душа, тосковала, всеми силами назад просилась. Эх, сейчас бы курнуть на крылечке, а окурок – щелчком в огород.
Шли втроём по тёмным проулкам мимо всяких ларьков-хибарок. Впереди кум с женой торопились, а Лохматый скромно плёлся в хвосте. Что ж они так живо припустили? Может, чайник на огне выкипает? Керосинка осталась без присмотра или время пилюлю принимать? Что-то сделалось с кумом в вагоне, видно, ногу ему отдавили – совершенно человек поменялся, посуровел лицом и умом. Вроде брюки ему не изорвали и доха на спине не измята, значит, что-то нашипела Дуня, не велела деревенщину прельщать. Не хихикает кум, не смеётся, полсловца избегает промолвить. Считай, вроде как отпраздновали встречу, теперь снова будние дни.
А домов-то всяких в окоёме, заслонили вечернее небо. Облака с кислинкой, неживые, на размашистых крышах лежат. Окна в темень льют позолоту – любовался Лохматый их светом. Столько окон он сроду не видывал, и ведь за каждым притаилась семья. Словно нитями золотыми вышивали окна кухонь да комнат неизвестные какие-то буквы: зачитался буян, увлёкся – глядь, а кум далеко впереди.