Ни одного прохожего заманить на обед не сумел он. Ни одного зеваку не завлёк в столовую на чай. Кончилась работа затемно. Отказался Лохматый от объедков. Голодный, насквозь промёрзший, пудовую одёжу пельменя в чуланчике пыльном скинул. Вздохнул жирный чад полной грудью. Плечи, как на праздничке, расправил. Стрельнул папироску у охранника. И почувствовал, как никогда раньше, что усталый, порядком выжатый, зато уж точно живой. Ни копейки за труд напрасный не выдал Лохматому наёмщик. Гнусаво рассуждал о промашках, наставления занудные давал: «Надо быть пельменем весёлым, не таить на грубиянов обиду. От пинков-зуботычин отмахнувшись, чернявую горечь не глотать». Напоследок по плечу хлопнул, рано утречком велел объявляться. Мол, прошёл проверку в целом сносно, на службу, так и быть, тебя берём.
При всем желании не упомнит Лохматый, как в тот день на раскладушке очутился. До метро бежал по бумажке. Дремал, прижатый к двери вагона. В потёмках окраинных, тревожных долго шастал кругами наугад. Скрипнула старуха раскладушка. За стеной громыхал телевизор. Ни рук, ни шеи не чуя, завернулся Лохматый в одеялко. Снилось, что по чаще блуждает. Всё свою деревеньку искал.
Медленно тянулись недели. Неохотно дни друг дружку сменяли, сматываясь в памяти в клубок. Ошивался Лохматый в проулке. Кое-как сжился с долей пельменя. Заразился временем московским. Поднабрался столичной прыти. Стал бояться, что повсюду опоздает, всё бежать куда-то норовил. В переходе обгонял прохожих. На часы без конца поглядывал. Казалось, что, если припустит, много чего сможет добыть. Говорок таёжный обтесал он, язычок по-здешнему подвесил. Полцарства за день завоюет, назавтра царством разживётся. Сам на радостях чуток приоделся, Лопушихе послал халат да скатерть. Вот только с людьми столичными наотрез сродниться не умел.
Подступила поздняя осень, леденил ветер Посвист уши. Дрожал Лохматый в фанерном наряде под ноябрьским дождём проливным. Мальчишки из ближайшей школы к пельменю подбирались украдкой, со спины на цыпочках подбегали, со всей силы давали пинка. Неохотно соглашались люди завернуть в столовую на чай с блинами. Озорным частушкам улыбались, головами задумчиво кивали, но бежали своей дорогой. И чего-то вычисляли в умах. Сторонились тётушки пельменя, будто бы цепного медведя. Сумочки к себе прижимали, опасались, что вырвет пакет. Барыньки румяные вдаль глядели, на пельменя не тратя внимание. Будто муху от себя отгоняли. Боялись, как бы с толку не сбил.
В эти самые дни объявилась в столице безутешная Зина, Зима-молодица. Поначалу растерялась, притихла, в краснощёкой Москве заблудилась. Шла, куда глаза глядят, по переулкам арбатским. Одиноко ей было в городе многолюдном. Чудными казались прохожие и дома. Пугали гудки бездорожников. Голову кружили огоньки вечерние. Но даже здесь про свои обиды никак она позабыть не могла. Башляя на людных улицах высматривала. В окошки магазинчиков заглядывала, витрины кафе туманила дыханием льдистым, озёрным. Где она проходила, вздыхая, там слюдяными стёклами лужи затягивались. Где она бродила, о прошлом тоскуя, там трава стекленела от инея и дрожали ветки на ветру.
Наблюдал Лохматый ежедневно через щёлочку для глаза быль московскую. По проулку тесному гуляя, подмечал-примечал нравы местные, устремления людские, приметы столичные. И в конце концов приуныл. «Да неужто, – про себя сокрушался он, – к одному вся жизнь здешняя сводится: рвутся люди из постылой в милую сказочку, лезут из своих саней в чужие салазочки, из последних силёнок прут в горочку, с голодухи-безденежья на бегу грызут корочки. Вынюхивают лазейки скрытые, высматриваются ходы потаённые, выискивают лазы подземные. Под шапкой три головы таят да в каждой мыслишки дельные варят. Входят с подарками, выбегают с подачками. Под половицами-ковриками прячут на чёрный день. Под паркетинами на белый год складывают заначки. Входят с букетами, выходят с конвертами. Входят пустые, с поклёпом на языке. Выбегают одаренные, с неразменным долларом в кармане, с царствами рублёвыми в кулаке. На глазах превращаются из моли в шоколадницу-бабочку. По Тверской-Ямской на удалом бездорожнике катятся с горочки. В барских закусочных пьют задиристый царь-коньячок, дуют склизкую льдистую водочку. И при каждой возможности на крик кричат, выясняя, чья всё же сказка сильней, доля складней, чей рубль неразменней, фляга – бездонней».