Отнимались у Лохматого пальцы рук. Притопывал он возле крыльца заснеженного в кромешном забытьи, одеревенелый, простуженный. Носом раскатисто шмыгал, аж в Замоскворечье слыхали. Всё чаще, на ветру коченея, сквозь сиреневую витрину столовой в тепло ненасытно глядел он. Мигал в красном углу столовой телевизор. Распинался на экране Сам-Первый. Так докладывал основательно, так рубил наотмашь убедительно, во все стороны швырял козырные тузы-слова. Что не хочешь, а с лёту верилось.
Тепло в столовой. И сухо. Повсюду там струится богатый блинный пар. Ползут запашки перчёные. Кофейные. Да пряничные. Жуют увлечённо за столиками довольные посетители. Девицы скуластые салатами задорно похрустывают. В сапожках новых, сияющих. В расхлябанных пёстрых кофточках. Бабёнки цветущие, бугристые, в дорогие шали закутанные, за обе щёки блины с вареньем уписывают. Голосисто подзывают Катьку, машут белой рукой мальцу с подносом, настоятельно добавки требуют. От горячего аж в испарине. От перчёного аж в поту. Мужики пузатые и румяные азартно меню изучают, заказы делают. На морозные дни жирок завязывают. Для побед и невзгод вес накапливают. Или, жором великим раззадорившись, безо всякой цели щи едят.
Засмотрелся Лохматый на обедающих, сто раз ему ненасытно сглотнулось. Ощутил своё пустое брюхо, раззадорился лютым голодом. Окончательно остервенел. Позабыл, что пельменем работает. Столько разных прохожих мечтательных упустил мимо себя без внимания. Спешащих по морозцу барынек наотрез на чаёк зазывать забыл. И зимцерл из удалых бездорожников на рыбный рулет не приманивал. Всё внутрь, сквозь витрину столовой, ненасытно и жадно глядел.
В самом центре зала некурящего, на высокой синей приступочке высится телега с закусками. С огурцами малосольными хрустящими, с сочными мочёными яблочками, с квашеной капустой рассыпчатой. Столько там всего – не перечесть. Стережёт тридцать три угощения неохватный Тимофей-мужик. Молчаливый, важный, насупленный. Но на разные вопросы назойливые, про опята в масле, про селёдочку – отвечает тихо и вкрадчиво, с ласковой служебной улыбкой. Целый день возле телеги он крутится в новой чистенькой косоворотке. Никогда ничего тайком не скушает. На огурец оброненный не позарится. И от рюмки-подношения, будто бы ошпаренный, всегда откажется. Как привязанный он к этим закускам: покурить на крыльцо не идёт. Плечи широченные расправит, справедливо по сторонам зыркнет. Стоит истуканом бесчувственным. Пыхтит бородатым идолом. Будто бы из камня цельного вырублен. И за это Тимофея в столовой все без исключения очень чтят. Каждый день уважительно вьётся перед ним Башляй-хозяин, предлагает на обед уху налимью. Не какие-нибудь там объедки. А свежайшую, горячую, с плиты. Посетители в Тимофее души не чают. Поначалу немного боятся. А потом украдкой обожают. Катька тоже за ним наблюдает и смущённо глаза отводит. Барыньки и девки ненасытные в сторону телеги поглядывают, глазками-шоколадками подслащивают, обещая много удовольствий.
Наблюдал за ним сквозь витрину Лохматый. Зарился на тёплое местечко. Раззадорился не на шутку, даже ветер перестал замечать. Как хотелось ему в тепло, к телеге. Чтобы хоть на час согрелись ноги. Чтобы плечи молодцом расправить. Кашлянуть раскатисто, глотнуть кипяточка, во всю грудь обширно вдохнуть.
…Раскатились по небу звёзды блескучие. Сирена за углом завопила.
У ларька с овощами продавцы-басурмане смеялись. Из окна на втором этаже всей семьёй бранились оглушительно. Мельтешила-мерцала в свете фонарей мучка снежная. Возвращался Лохматый восвояси голодный, встревоженный. По карману пустому перекатывал никчёмный пятак. Снова за морозный длинный день никого в столовую не завлёк он. Видно, чем-то раззадорил Недайбога: всю неделю проработал зазря. Возвращался в кладовку пустой, пристыжённый. На весь город окрестный обиженный. Лопушиху, бабу неуёмную, что в Москву окаянную выслала, как всегда, помянул словцом раскатистым. И в довесок мужика складного, Тимофея семижильного, что телегу закусок в тепле стережёт, с лютой злостью обозвал обмылком, подхалимом и дураком. Да к тому же дожидалась Тимофея по вечерам на крыльце молодая. В новенькой добротной дублёнке. В шапке развесёлой с помпоном. Над пельменем украдкой усмехалась, ямочками на щеках играла, родинками-звёздами сверкала, пасмурный проулок хохотком озаряя. Всхлипывал от горечи Лохматый. Так тянуло его в тепло, к телеге. Целый день стоять с лихой улыбкой. Перчёные угощения стеречь. Старушкам прославлять салаты. Парням брынзу жирную советовать. А под вечер обнять молодую и по свежему снежку пройтись…