– Ты! На дорогу смотри, а куда не надо – не пялься. Лезь к своим, а мою не тронь, понял? А ну, тормози! Тормози, сказал! Я тебя, падлу… – грубит громко, вкрадчиво. И слова его неласковые сполна мне предназначены. Вмиг налилось в салоне грозовое облако, назрела ссора великая, загалдели пассажиры хором. Я на всякий случай шею втянул, с минуты на минуту тумака ожидая. Тростиночка смутилась, разрумянилась. Сидит на коленях у скандалиста, за запястья его хватает, на меня в зеркало эдак с вопросом поглядывает, ожидая, чего я дальше отвечу, чем удивлю. Потом вороную чёлку с лица смахнула, встрепенулась и шипит человеку тихому на вид, на коленях которого расселась:
– Миш, два раза тебя предупреждала: напьёшься – пеняй на себя. Миш, это как?
Только тих-человек не унимается, челюсть угрожающе выставил, готовится к обороне. Вся остальная гурьба оживилась: тачку туда-сюда раскачивают, друг дружке рты затыкают:
– Миш, ты чего несёшь? Зачем человека обижаешь? Он едет, никого не трогает.
– Сиди, Миш, не лезь под руку. Водило, ты едешь и едь, везёшь и вези! Не обращай внимания: гульнул парень, расслабился. Работа у него тяжкая, отрыв ему требуется.
В зеркало заднего вида больше не смотрю, пусть она хоть как мне оттуда подмигивает. Крепко держусь за руль, словно за спасательный круг, минуты оттягиваю, лишь бы до начала драки успеть. А шум нехороший позади слышится, набирает силу. Но толкаются на этот раз вроде бы шутя. И «Когда переехал – не помню» орут. Тих-человек бузит, огрызается, но уже пошла злость на спад. А пассажирка долгожданная в какой-то миг терпение потеряла, глазки в гневе сузила, огонёк синий у неё в руках сверкнул. Откуда она его взяла? На вид стала ядовитая и опасная, огонёк синий всем в морды тычет, в полный голос угрожая:
– Только дёрнитесь кто-нибудь. Водила, едь быстрей, домой хочу.
И запахло в салоне палеными волосами. Вот, думаю, и девушка, хрупкая на вид. Теперь я бы её не узнал: глазами сверкает, волосы растрепались, щёки разрумянились. Все остальные притихли и по струнке вытянулись, как в школе, когда директриса на урок заглянула. Стараюсь не шевелиться и я. Несусь и шепчу про себя, обращаясь ко всем, кто мне с неба помогает, чтобы летели впереди и как-нибудь уберегли от аварии большой и малой, от пешеходов невзрачных и от ссоры дальнейшей. Тем временем сзади, кто посмелей, предлагает:
– Лип, давай лучше дружно споём: «Когда переехал – не помню…» Водила, начинай, подай хороший пример, а мы подхватим.
Половина вразнобой поёт, остальные что-то шепчут в мобильные. Пассажирка долгожданная пригорюнилась, глазки чёрные в зеркальце на меня грустно блестят, мол, нет у меня заступника, и ты, Водило, – ещё тот лопух. Мол, нету со мной мужика, и ты, Водило, – гнилой пень.
Но вот уже и Одинцово, поворот налево за светофором, теперь к тому дому, где вывеска «Салон красоты». Пассажирка на волю выпрыгивает, всей худой фигуркой распрямляется, узкими бёдрами покачивает, жинсами тугими насвистывает. Нежданно-негаданно, наклонившись возле моей двери, коготком в окошко стучит, чтобы стекло опустил.
– На, Водило, – говорит, а в глаза смотреть избегает, – получи свои.
Переругиваясь на ходу, раскатисто в ночи распевая, восвояси вся гурьба двинулась. А я у обочины стоял, наблюдая, как пассажирка черноглазая за поворотом исчезла. Взгрустнулось чего-то. И никого по дороге подбирать не стал, ехал один, слушал песни про ревность, ссоры, расставания и другие неприятности людей. А когда к дому подъехал, заинтересовало, сколько же она дала. Разворачиваю – новенькое царство, а на краешке телефон жирным карандашом для глаз намазан. Когда она его рисовала, когда успела, не углядел. Одним словом, тёмная девка. Так в одну ночь и денежка заводится, и судьба наклёвывается. Так вот мы с Липкой второй раз увиделись и познакомились окончательно.
Дело близится к вечеру, уж темно. Симонов шею вытянул, руку к бровям приложил – высматривает, не идёт ли кто. Для тех, кто к нему впотьмах направляется, Симонов Молчальник виден за версту. Ещё не выбравшись из людного перехода, в шарф шепчешь: «Вон он, жив-здоров, притаился за деревьями, бродит за кустами». Тут обычно и Водило втягивал шею поглубже в воротник, бежал от метро, от города, из косого проулка, от квасного ларька, уносился из омута хмурых прохожих в объятия Молчальника.