Короче говоря, недруги, друзья-сотрапезники и соратники-сослуживцы, а есть среди них люди бойкие на ум, смекалистые на мысль, все как один ожидали от Водилы многих побед в ближайшем же будущем. Он и сам догадывался. О надеждах своих, понятное дело, не распространялся. Улыбку тушил, ухмылку таил, нетерпение сдерживал, гонял как заведённый по городу, грубил, отшучивался, а про себя предполагал: скоро нагрянет что-то такое желанное, как подумаешь, аж ведёт. А не нагрянуло. Был Вадим ещё вчера парень везучий да меткий, стал сегодня мужик задумчивый, молчаливый и блёклый. В руке у него жестянка с горькой поблёскивает, дублёнка на нём распахнута, свитер скомкан, шевелюра взлохмачена, взгляд озадаченный, словно перед глазами раскрывается пропасть, расстилается тьмущая тьма. А учинила всё Липка, словно взбаламутили её, со дна затаённый ил зачерпнули, – спохватилась, вспыхнула, всхлипнула. На пороге обернулась, серьги сорвала, швырнула вместе с ключами. На прощанье плюнула в пол, шепнула слово недоброе: сумочка на плече болтается, чемодан в руке трещит. Ничего после себя не оставила, вопреки матушкиной сказке. Всё забрала до копейки, до ленточки. Дверью хлопнула. Нет Липки.
Завелось в Вадиме уныние, стала у него чужая, пустая душа. Ходит петухом, загривок хохлит, смотрит остро, сидит гордо, слово рычит сердито. Окончательно шутить разучился, чужую шутку и подавно не сечёт. А про себя убивается, что обманули ожиданья да чаянья. Сослуживцы только руками разводят, недруги-завистники ухмыляются, друзья головами качают, подмечают, как бы тоже ненароком не промахнуться, не лопухнуться. Но с другой стороны, чего ж особенного? С редким человеком, что ли, стрясется, чтобы ложку с ухой до рта не донёс? Все, кого ни возьми, хоть Самого-Первого, хоть Самого-Второго, хоть раз да проливали на полпути, великие дела разок-другой да проваливали. Многие ждали на царство, получали на грош. И что ж?
Пару недель спустя, под вечер, дремал Симонов на ступеньках времянки. Обжигался вдохом, согревал выдохом замерзающих на кустах синиц и растерявших обмёрзлые лапки голубей. Хохлился Молчальник, скрипело его заиндевелое одеяние, шуршали под валенками колючие сугробы. Вдруг почудилось: сегодня непременно придёт. Что Симонову в Вадиме? Ну, мается человек. Буксует его сказочка. Девка попалась лживая да черноглазая – что особенного? Разве другие не маются? Любого спроси, вон, кто на голубой от мороза улочке снегом хрустит, сигареткой дымит: разве у них всё складно, разве они свои ложки с ухой донесли до рта, ни капли не растеряв? Так-то оно так, но почему-то мил Симонову Вадим, пустоватый и шебутной человек.
Опять Водило с голубой улочки нырнул в чёрную неосвещённую прорубь ночи – плёлся по сугробам, через пустырь. Только телефон в руке его светил зеленоватым экраном, пока не утоп в кармане. Вид у Вадима взъерошенный, словно оторвался заяц от гончих, прислушивается к погоне, задыхается и дрожит. Снова не пустился свои случаи городить, не шутил, не вилась в его руке мушка-огонёк. Был Вадим пронизан хворым, сумбурным покоем, как тот, кто понимает, что надо срочно взяться и одним махом всё исправить. Постоял на пустыре, больше себя убеждая, что все осилит. Попечатал на снегу подошвами, поднял воротник, прикрыл ладонями звенящие от холода уши и побрёл к метро. А мороз сухой, жгучий – пробивал насквозь, подгонял бежать.
Затаив дыхание, смотрел Симонов ему вослед. Выискивал в толпе задиристую походку, пока окончательно не потерял из виду, а сам знал: ничего толкового у Вадима не выйдет, только изведёт себя, загоняет молодец. Вздыхал Симонов, да не согревали ночной воздух его вздохи. Дремал Симонов, да были тяжелы, мутны его сны. Эх, мало ли удальцов зарыто в эту самую землю пустыря? Мало ли людей истощили хлопоты, иссушили тревоги? Молчальник дышал с хрипом, постанывал еле слышно – болела обгорелая рука. Темнота пустыря укутала его чёрным плащом. Неприметный, тишайший, дремал Симонов на ступеньках времянки, а грезил тремя городами: земляным, деревянным и белокаменным. Даже во сне, среди колец бульваров, среди змеистых улиц выискивал – где-то сейчас Вадим, дело пытает, бездельем мается или с похмелья на диване валяется? Симонов догадывался с превеликой печалью: что сейчас ни делай Вадим, где ни броди, всё это зря, всё обречено, как деревянный город, который рано или поздно погорит и на его месте возведут каменный, под тем же именем, а всё же новый, не тот.