Ночи стали ясные, иногда выдавалось небо чёрное, сплошь усыпанное звёздами, будто нехоженая поляна – земляникой. Симонов тянулся к небу, дивился: вроде бы всё сменилось, отцвело, отгремело, а глянешь ввысь, всё то же зимнее небо нехоженое, с земляникой звезд, и никто её в корзину не оборвал, никто её не тронул, не растоптал. А голову опустишь, в землю упрёшься, в даль московскую уткнёшься и примечаешь, сколько вроде бы всего произошло и как же тускло, одинаково живём.
Однажды выдался вечер, ничем не приметный в связке похожих, как мука одного помола, как мальки одного помёта. Народ валил от метро домой, у каждого в руке сверкала пива банка, а другую оттягивала набитая сумка. И вот от люда разношёрстного, шумно шуршащего целлофаном и хлюпающего по слякоти чоботом, отделяется кто-то тёмный, мрачный, незнакомый. Рывком сворачивает с улочки в потёмки. Не по дорожке идёт, а как придётся прёт через сугробы. Может быть, хозяин пришёл проведать свой гараж запорошенный, проверить, как там его заржавелый, забытый «москвич». Или покупатель. Или поджигатель – разве их угадаешь. Симонов перебирал в уме всякие причины, почему человек со светлой улицы, с расчищенного тротуара в темноту сворачивает, по снегу тащится. Раздумывал, поглядывая на кружок света: загорелся этот фонарь сам по себе, никто его не чинил – чихнул, зажёгся и мерцает которую неделю. Вдруг в этот самый кружок, в тусклый желток, выбирается человек, слабы его ноги, мятая на нём дублёнка, весь он заношенный, всклокоченный, в глазах – муть, на щеках – щетина и бледность. Что за скиталец измотанный на Симонова глядит, словно хочет что-то своим одичалым видом поведать?
Присмотрелся Молчальник, прищурился: кого это так измолотил Недайбог? А ведь и впрямь Вадим, только совсем подменили человека. Гуляют в нём тревожные сквозняки, внутри у него поистрепалось, душа его в разные стороны рвётся, ослабела, истаяла. Топчется в жидком кружке фонарного света, а сам будто бы сомневается, стоило ли тащиться за тридевять земель ради того, чтобы постоять, в молчанку играя, и ещё больнее припомнить свои беды-промахи. Сколько его тут не видали, не слыхали? Месяц, наверное. А как переменился Водило, совсем стал усталый, загнанный мужик. Взгляд погас, дублёнка на плече порвана, свитер обвис барахлом, руки по пустым карманам шарят: сигарету купить не на что. Смутился Симонов, впопыхах размышляет, чем бы делу помочь, как бы человеку пропащему жизнь выправить. Вот тряхнул головой Вадим, хмыкнул. Сейчас уйдёт, сейчас сгинет окончательно из светлого кружка в ночь московскую. Надо скорее что-то придумать, надо как-то вмешаться.
Глава 8
Рыбарь-главарь
Вадим воротник поднял, руки в карманы спрятал, шею в плечи вжал. Решился он впервые в жизни поклянчить возле метро: жалостливые бабушки на сигареты подкинут, и на пиво, глядишь, наберётся. Вдруг, слышит, будто в спину ему шепчет кто-то. Слова ветер уносит, не разобрать, что говорят, но всё равно бормотанием этим аж обожгло его. Замер, вдохнуть не может, выдохнуть не осмелится, пошевелить рукой-ногой не решается. Постоял-обождал, медленно обернулся: кто это из ночи рассуждает? На пустыре ходила кругами вьюга, сыпала горстями в лицо колкие снежинки, за щёки покусывала, под воротник ледяными ладошками пробиралась. Аллею кленовую замело, нетрезвый помутившийся любмел на неё ступить не решился бы. Поодаль темнеют гаражи, сверкают белые шапки мусорных куч – может, там кто притаился, не разберёшь, не видно ни зги.
Молчальник с ноги на ногу переминается, возле него кривой фонарь льёт на снег тусклую позолоту. И снова слышит Вадим, будто шепчет кто-то. А Симонов ласково и хитровато поглядывает на него из-под бровей:
– Приберёг я для тебя подарок. На вот, возьми. И слушай, что скажу.
Симонов руку протянул, погладил Вадима по голове. И не припомнит Водило-молодец, когда его так жалели, когда такое тепло да ласку дарили. Может, в детстве отец, он добрый был, но рано его земля проглотила. Пыхтя и покрякивая, роется Молчальник в карманах плаща. И вот на широкой ладони Симонова, на шершавой ладони, потерявшей мизинец, что-то в темноте сверкает, а уж в свете фонаря – серебрится вовсю. Пригляделся Вадим – рыбка маленькая, окунёк-малёк чешуёй блестит. Взял подарок: блесна добротная, из чистого серебра, на хвосте крючочек болтается, а во рту колечко – леску привязывать.
Понравилась Вадиму блесна, только на что она ему. День-деньской, вечером, а иной раз и ночь-полночь носится он теперь по городу. Из кожи вон лезет, не в свои сани прёт, семь потов теряет, но не спорится работёнка, сыплется всё из рук. Жизнь ведёт собачью, сказочку слагает чужую, по ночам на балконе готов завыть, выпрашивая помощи наугад, канюча поддержки пёс знает у кого – к чему в такой суматохе блесна, хоть она и из чистого серебра? Не стал кривить душой, так и сказал, мол, спасибо за подарок, только на кой мне этот окунёк-малёк серебряный, что с ним делать, куда прицеплять.