Глубоко пробуравил он лёд, но до самого дна не достал, не додумал. Вдруг окатило его с головы до ног. Липка! Нет, не она объявилась перед затуманенным взором. Не гудок поезда с метромоста заставил похолодеть. А как будто голос Симонова неожиданно раздался из-за плеча. Замер Вадим, прислушался: и вправду, из-подо льда вырвался голос знакомый, сиплый. Не шептал, а ворожил-приколдовывал. Вздрогнул Вадим, растерял думы, позабыл сомнения, обернулся. Из норы капюшона глянули ему в лицо глубокие внимательные глазищи того самого рыбаря-главаря, который вчера позже всех на реке объявился:
– …дочку со школы велели встретить, идти мне надо. До дома доведу, за уроки заставлю сесть и тут же назад. – Рука с часами метнулась к обветренному лицу Вадима. – Самое большое минут сорок. За удочками пригляди, рюкзак покарауль, я мигом вернусь.
Переминался неохватный рыбарь-главарь, похрустывал снежком. На морозце пыхтел, хитровато щурился, про себя гадая, на что этот парень способен, не бросит ли снасти, не приберёт ли к рукам ящик с блёснами, не залезет ли без спросу в рюкзак. Не смущался и Вадим, раз выпал случай в лицо настоящему рыболову взглянуть, изучал-примечал, что это, когда человек рекой болеет. И в наружности этого «главаря» ничего особого не приметил: встреть такого в метро или на улице, пусть даже он будет с рюкзачищем неохватным за спиной и в огромных чумазых бахилах, – не догадаешься, что любой свободный день, невзирая на мороз и ветрище, допоздна околачивается человек на льду, посреди Москвы-реки. Докрасна обветренные, бритые тупым лезвием щёки могли бы натолкнуть, что мужик этот – обычный базарный торговец или продавец газет-журналов из перехода. Промороженный нос, пожалуй, и выдаёт, что обладатель его не откажется от рюмки-другой. Пуховик на нём вытертый, куплен сто лет назад, когда-то был роскошью, а теперь – рванина. А выражение у мужика растерянное, грубоватое, встреть такого не посреди реки, а где-нибудь в сутолоке городской, на Арбате да на Тверской, подумаешь, не забулдыга ли, и на всякий случай посторонишься легонечко, чтоб одежду об него не запачкать.
– Чего в молчанку играешь? Говорю: отойти надо, посидел бы ты, мою снасть покараулил, часа не пройдёт, вернусь, – снова взметнулись часы с затуманенным от царапин стеклом Вадиму под нос.
И вот идут они, Водило Вадим и этот сиплый мужик, что в их хмурой рыбацкой шайке за главного сойдёт, идут по реке Москве, по самой её середине. Рыбарь-главарь указывает: «Вон мой бидон». Рядом, из чего повезло, самодельное сиденье устроено, на него тычет: «Располагайся, карауль. Да под ноги смотри, лесу не оборви, косолапый».
Тонюсенькая леска в лунку тянется, там глубоко во льду виднеется чёрная зяблая вода. Что в ней затаилось – неведомо. Усевшись на жёсткое мёрзлое сиденье, наблюдал Вадим, как рыбарь-главарь уходит. Даже он в своих громилах-бахилах всё ж пару раз легонечко поскользнулся, кренделя для равновесия выплясывал, дотошно руками размахивая, – хоть смейся, хоть плачь. Ближе к набережной уж очень заспешил, на колесо вскарабкался без усилий, перемахнул через парапет без труда и тут же превратился из окончательного и заядлого рыболова в городского прохожего. Капюшон скинул, шапку поправил, пару раз по асфальту притопнул, сбивая со штанов снег. Не шёл, а важной птицей вышагивал, громилами-бахилами по тротуару вышаркивал. Переменил его берег, со стороны вроде и знать не хочет этот посторонний прохожий, что в такой час на реке творится. Не оборачивается, на лёд не глядит, а чего-то вдали высматривает. Пуховик одёрнул, снег с рукавов отряхнул и затерялся возле моста, нырнул в город, исчез в Москве.
Час сидел Вадим, разглядывая здание стеклянное. Унялось нетерпение, в кои-то веки по полочкам всё разложилось. Но всё равно странно было, почему Липка не прибежала: мужик у неё новый или стряслось что-нибудь, заболела, на работу не ходит? В общем, поначалу даже не глянул он в сторону удочек, всё никак свою затею с посланием забросить не мог. Шуршали по набережной машины, пролетали вороны, мелькали продрогшие прохожие. И никто не бежал к Вадиму в объятия, никто к нему не спешил. Тогда он в воротник зарылся, шапку на лоб надвинул, голову уронил на кулак. Сидел, а перед глазами уходила вдаль заключенная в кандалы льда река. Вздохнув, снова признался Вадим себе, что можно теперь выбросить из жизни два с лишним года, потому что истрачены они на ветер. Много было хорошего, а сколько ещё намечалось, да разом всё сорвалось: ни девки-самоварницы, ни работы, ни синего корыта-авто, ни прочих необходимых для счастья закусок. Последние два месяца Вадим, как мог, гнал прочь такие раздумья и вот теперь, возле лунок рыбаря-главаря, всматриваясь туда, где ледяной рукав реки теряется за поворотом, не понимал совсем, куда ему деться. Удивлялся, как это людям не совестно говорить: что ни делается, то к лучшему. Разве можно к лучшему оказаться в дублёнке заношенной, в шапке отцовской на Москве-реке, на самой её середине, в мороз трескучий, возле чужих снастей?..