Потом вспомнил, что не просто так сидит, его ж караулить оставили. Осмотрелся: рюкзак на месте, бидон и ящик – тоже. Хвать, одна удочка не в порядке: кивает, приплясывает, будто рассказать чего норовит. Растерялся Вадим, обещал же главарь, что вернётся через час, а что делать, если удочка забеспокоится, – умолчал. Огляделся Вадим по сторонам, рыбаки соседние далеко, закопались в телогрейки-тулупы и не видят, что вокруг происходит. Замер Вадим, затаил дыхание, надеясь, что удочка уймётся, но не тут-то было – пляшет, дрыгается, того и гляди, переломится, как тогда перед рыболовом объясняться. Скинул он перчатки, удилище холодное и хрупкое донельзя. Дёргается, мается, вглубь за собой утянуть норовит. Неизвестно, сколько Вадим вокруг лунки топтался, в воду чёрную, студёную заглядывал, выясняя, чего там такое прячется-чудит. Было ему совестно, чувствовал он себя неумехой, с которого пять потов градом сыплются. Извёлся, истоптал снежок сапожищами. Вдруг раздался человеческий голос поблизости:
– Да ты смелее, на себя… только не срыву, а спокойно подтягивай. Не спеши, вот так.
Стёр он испарину со лба, оглянулся, а это парень в синем пуховике. Стоит в стороне, за мучениями новичка наблюдает из-под бровей, но под руку не лезет.
Хрипнул Вадим о помощи, вдвоём кое-как вытянули леску из лунки и окунька на крючке достали. Очень уж возмущался этот окунёк, что его из воды на мороз выдернули. Между небом и льдом приплясывал, чешуёй поблёскивал, капли во все стороны рассыпая. Не успел Вадим опомниться, не успел объяснить помощнику, что совсем не рыбак, а оставлен за снастями присматривать, уже новое происшествие набирало ход. То ли от беготни вокруг лунки, то ли от блеска рыбьей чешуи зашевелились рыбаки, стали из крепостиц-тулупов выбираться. Кое-кто не усидел, встрепенулся и, разминая затёкшие ноги, растирая замёрзшие руки, ринулся улов смотреть.
Первый зевака-рыбак глянул на окунька без зависти, закурил, посоветовал подтянуть вон ту кормушку и лёд на лунках сколоть. Удалялся он вразвалочку, не тревожась, крепко ли под ногами, не врёт ли лёд своей мраморной белизной.
Второй окунька обозвал дураком, ухватил слизкого за бока, из жабры его крючок рванул, изо рта мормышку вытащил, протянул Вадиму. По ходу дела удочку осматривал, сгибал, леску слюнявил, прищуривался. Когда крышку от бидона откупорили и рыбку ошалелую туда пустили, третий рыбак подоспел, окуня окровавленного из бидона выудил, усмехнулся и пробурчал чего-то самому себе.
Снежок вокруг лунок бахилами штамповали, валенками следили, хмыкали непонятные чужому на реке человеку рассуждения: про мормышки, про мушки самодельные, про лупцующее глухозимье, которое затянется до марта, а то и с апрелем не отступится. Вадим рыбаков разглядывал, интересовался, что это такое, когда люди целыми днями на морозе посреди реки ошиваются. Сначала думал, какие-то лишние лодыри и забулдыги, оказалось – ничего, нормальные мужики. Как и всегда, на реку заявились кто в чём горазд. Занятней всех, конечно, парнишка из оранжевой палатки, у него бахилы крепкие, ни разу не чиненные, и брючки стёганые, горнолыжные. Он из всех самый общительный, потому что мало его снаружи Недайбог точит и ничто-то его изнутри не гнетёт. Дымок пускает, пепел отряхивает в сторонку, сигарету держит к небу дымом, пользуясь случаем, расспрашивает: как подсекать, чем прикармливать, сколько блеснить полагается. За это в благодарность какой-то аппарат показывает, рыбаки дивятся, вертят аппарат с уважением, на парня поглядывают с завистью, а он и рад. Только этот своей чистой одёжей изо всех выбивается. Остальные напялили для тепла валенки ветхие, бахилы самодельные из резиновых сапог, свитер линялый, пиджачишко выцветший, брюки ватные, шарфы захудалые, шали тёщины. Но на реке смотрятся убедительно, по льду бродят уверенно. И какая-то у каждого хитреца в глазах светится, словно знают они чего-то, да умалчивают, словно наблюдают, да выводы таят по запас. И хитреца эта сквозь лёд прозревает, сквозь сотоварищей просвечивает, посерьёзнее она, чем какой-то там рыбный аппарат.