Парень в пуховичке рукавицу синюю стёганую снял, руку тёплую с ровненькими ногтями протянул и говорит: «Я – Иван Загуляев. Если что, подходи, где оранжевая палатка, – мог бы и не показывать, и так ясно, – у меня кофе с собой, горячий…»
Тут всех рыбаков вместе с Иваном Загуляевым как ветром сдуло – устремились в Кожуховскую сторону, где самый крайний вскочил, рванул, и блеснула на фоне снега, заиграла на солнце щучья чешуя. Рыбаки эту игру обворожительную сразу приметили и побежали, не заботясь, твёрдый под ногами лёд, не попадёт ли сапог в прорубь припорошенную, не ступит ли на проталину хрупкую. Кто в крепостице сидел, тоже ладони ко лбу приставил, сорвался на чужой улов дивиться, удочки-кобылки глядеть, наживкой интересоваться, хитрости выпытывать. Один Вадим нерешительно переминается на своём месте, неудобно чужое удилище бросить. Да и к чему? Что он, рыбак какой-нибудь, что ли?
В Кожуховской стороне, далеко от моста Нагатинского, по которому метро туда-сюда народ возит, толпятся мужики, щуку первую за эту зиму празднуют, друг дружку сигаретами угощают. Лунки позабыли, удилища позабросили, тишину соблюдать разучились: шумят, галдят, удачу обсуждают. Один Вадим в стороне, далеко от них суетится, не знает, как леску распутать, как её обратно в воду забросить, не имеет понятия, что на крючок нацеплять, не ведает, сколько катушку отматывать. Крутится, злится, что не выспросил побольше премудростей, и побаивается: вернётся рыбарь-главарь, рассердится, заругает и обматерит. Тем временем все до единого снова потихоньку разбрелись по реке, каждый обратно уселся, удочки проверил и замер. Решил тогда Вадим прямо как есть леску с голым крючком в лунку спрятать. Тут же катушку слегка отмотал, в тёмной воде все висюльки-мормышки скрыл, облегчённо вздохнул, а сам забеспокоился: что-то хозяин не возвращается, час-второй пролетел, а его не видать.
Неизвестно, сколько ещё прошло: он дублёнку запахнул и в прорубь, где кормушка, глядел, гадая, что там в холодной воде водится, какая рыба на дне дремлет, сколько мелочи спросонья без дела снуёт, у кого с голодухи жор великий разгорается. Ничего не открыла вода, все тайны берегла.
Пыхтит Вадим, ждёт событий, а кругом – речная тишина. День скатывается к вечеру. Снежок редкий, липкий с неба сыплет. Лёд занесло, поблёскивает всюду добротный пушной ковёр. Вадим с мороза побелел, задубел, задремал. А сам даже сквозь сон скучал, как там Симонов, чем живёт, что у него новенького стряслось. Давно знает Вадим Молчальника, много ему всяких чаяний да жалоб выкладывал, в плащ ревел, радости к нему первому в горсти нёс, и сейчас, сквозь дрёму морозную, такая его тоска пробила: как там Симонов, о чём молчит, что за думы про себя припрятал?
А проснулся он чудом – кто-то по плечу колотил, со всей мочи в спину тумаки рассыпал. Вздрогнул Вадим, глаз приоткрыл, лицу своему чужому да обветренному подивился. Оказалось, какой-то мужичонка в хилом тулупе:
– Пора вставать, человечище, смену отработали. По домам собираемся!
Попытался Вадим привстать – ноги на морозе совсем задубели. Осмотрелся: уж почти вечер. Рыбарь-главарь так и не вернулся. Небось сел за математику с дочкой, срезался на первой же задачке, неудобно неучем казаться, вот и пошёл решать уравнения, выпал временно из белого света – нет его на реке, позабылась снасть. Потоптался Вадим, кое-как согрелся, одумался, почти ожил. Быстро-то как стемнело. Над рекой налились фиолетовые сумерки, воздух сделался свежий, жгучий, с крыжовенной кислинкой. И, будто по взмаху какой-то бойкой Настеньки, вмиг вдоль набережных зажглись фонари.
Только темнота чуть-чуть загустела, учуяли рыбаки, что ночь подступает. Засуетились, заспешили, жаль, впотьмах не разглядеть, что они там руками сучат, что обветренными губами в лунки и проруби бормочут. Только и видать, как тени, пригнувшись под тяжестью рюкзаков, бегут к берегу, спешат по домам. Дальние уходили поодиночке. А кто невдалеке друг от дружки удил, брели парами. На ходу дымили, громко балагурили, на берегу прощались выдубленными на морозе ручищами.