Часы показывали половину третьего.
Анна ворочалась в постели, пытаясь утонуть в бездушном сиянии смартфона. Лента Нельзяграма была бесконечной вереницей чужих улыбок, чужих успехов, чужой идеальной жизни — ровно та же тоска, что и у неё, только тщательно отфильтрованная и отретушированная. Она уже почти провалилась в сон, когда осознала — слишком тихо.
Не благословенная ночная тишина привлекла её внимание, а совсем другая. Глубокая. Густая. Давящая. Будто всё вокруг — и её дом, и весь посёлок, и даже весь мир — замерло, перестав существовать.
И в этой звенящей, мёртвой пустоте ей почудилось, будто скрипнула калитка. Или это был просто шорох ветки? Звук был медленным, тягучим — так, будто её отворяла не человеческая рука.
Ледяная струя страха пробежала по спине. Анна крадучись подобралась к окну и приоткрыла штору на сантиметр.
Лунный свет, бледный и обманчивый, заливал палисадник и уродливый чёрный бункер напротив. Всмотревшись, она заметила на линии, где тень от его дома резала лужайку, смутную фигуру. Или это просто столб? Куст? Игра света?
Фигура стояла неподвижно, лицом к её дому. Капюшон. Руки в карманах. И тут из тени вышла Боня — но не та визгливая дневная истеричка. Её поза была царственной, голова высоко поднята, а в темноте горели две тусклые зеленоватые точки. «Просто отблеск от фонаря, — тут же попыталась убедить себя Анна. — Просто отблеск...»
Анну пронзил спазм животного, первобытного страха, сковав плечи. Она отшатнулась от окна, прижалась спиной к холодной стене. «Бред. Игра света, я просто переутомилась», — пыталась она убедить себя, но её тело, её нутро не верило. Оно знало — там, снаружи, что-то нелюдское. Что-то пугающее.
Дрожащими руками она снова отодвинула штору. Рискнула выглянуть одним глазом.
Соседа не было, но Боня сидела прямо перед её окном! Метрах в трёх! Она смотрела прямо на неё. Сквозь стекло, сквозь темноту, сквозь шторы. Казалось, она видит каждый её испуганный мускул, слышит каждый стук её сердца. Собака медленно, почти демонстративно облизнулась, и Анна услышала… Слова, возникшие прямо в её сознании, чёткие, ледяные и безжалостные: «Спокойной ночи, стерва».
Включив весь свет в доме, Анна просидела на полу почти до самого утра. Пока наконец не отключилась, не помня себя от усталости.
Наутро её разбудил протяжный, унизительный рёв. Не будильника, а «болгарки-убийцы», как мысленно окрестила её Анна. Этот звук добивал последние остатки сна, последние крошки её душевного покоя.
«Так, всё! Я его убью! Оденусь и убью!» — прошипела она себе под нос, натягивая первое, что попалось под руку, — старые треники, растянутый свитер, новенькие «Найки». Она не собиралась разговаривать. Она шла на войну.
Сосед стоял спиной, сражаясь с куском ржавой арматуры. Все тот же нелепый ботаник в очках, но от него исходила аура такой немой, сосредоточенной ярости, что по коже бежали мурашки.
— Эй! — крикнула Анна, распахивая дверь. Её голос потонул в рёве инструмента.
Она соскользнула ногой во что-то вязкое. Кексик собачьего дерьма! Идеальный финал к её утреннему кошмару. Венец всему!
Он обернулся. За стеклами очков его глаза были по-прежнему огромными.
— Вы что, не в курсе, что у нормальных людей до девяти утра — тихий час?! — выпалила она, вся сотрясаясь от гнева.
Он отпустил курок болгарки. Наступила блаженная, оглушительная тишина.
— Это не тихий час, — поправил он гнусаво. — Это арматура. Она мне мешает. А спать должны те, у кого нет ипотечных проблем.
Анна ощутила, как её лицо пылает. Откуда он знает?! Это была настоящая пытка. Целенаправленное, жестокое вторжение в её личную жизнь.
— Вы вообще в курсе, что существуют правила общежития?! — прошипела она, подходя так близко, что разглядела каждую чешуйку перхоти на его толстовке и снова вдохнула тот сладковато-тленный запах. Он был, как самый настоящий наркотик.
Он наклонил голову набок, и на его губах дрогнула едва заметная, победоносная улыбочка.
— Общежитие — это там, где общее житие. А тут — частное. Моё. — Он сделал шаг навстречу, и Анна инстинктивно отпрянула. Сердце заколотилось в бешеном ритме. — Я могу резать. Могу копать. Могу, например, сначала всё здесь порезать, а потом ночью закапывать…
Его взгляд скользнул по её телу, и ей стало противно. Он был склизким гадом, но он был сильным, а она словно воздушное безе, так устала казаться сильной всегда и во всем.
— Вы невменяемый, — выдохнула она, отступая и чувствуя, как предательская теплота разливается по низу живота.
— Зато у меня нет дерьма на обуви! — парировал он, вновь поднимая болгарку.
— Что?! — возмутилась Анна. — Да это же ваша псина наложила кучу! Вчера! Вы как смеете выгуливать её на моём участке? Убирайте немедленно!
— Во-первых, я не выгуливал, — отрезал он. — А, во-вторых, Боня не пёс, а сучка!
Он снова нажал на курок. Визг, казалось, стал ещё громче, ещё наглее. Он выгонял её. Унижал. И она прекрасно это понимала.
Анна вернулась в дом и опустилась на кухонный стул, глупо уставившись в одну точку. Болгарка орала, разрезая не только арматуру. Она резала её принципы, её аккуратно выстроенную, такую правильную и такую безвоздушную жизнь.
И самое ужасное, самое постыдное было в том, что где-то глубоко внутри, в потаённом тёмном уголке её души, ей… нравился этот адский вой. Потому что он был голосом настоящего, живого хаоса. Голосом того, кто ничего не боится. И того, кто заметил. Всё. Её засохшие сорняки. Её ипотеку. Её одиночество. И даже дерьмо на её обуви!
Она сидела и слушала, как он своим инструментом методично разрушает её старый, надоевший мир. И понимала, что проиграла эту войну, ещё не сделав ни одного выстрела.
Визг болгарки за стеной неожиданно стих. Взгляд Анны вдруг упал на ноги. Она всё ещё была в тех кроссовках, в которых выскочила на улицу. Кошмар!
«Что за странная история? — с тоской подумала она. — Хотела бы я закончить её здесь и сейчас!»
Но она не знала, что ИСТОРИЯ только начиналась. История с привкусом тайны и собачьего говна.