Анне семь. Она сидит на кухне и рисует фломастерами розового пони.
— Пибиди- пу— напевает Анна— Пибиди- пу!
Мать заходит в комнату, и лицо ее искажается от досады.
— Опять эти розовые каракули! — вырывается у нее. — Возьми хоть синий, а то, что потом? Мужчины на розовых пони не ездят, дочка. Они ездят на женщинах, которые верят в розовых пони.
Она выхватывает рисунок и дает новый чистый лист. Анна плачет. Мать смотрит на нее со странным выражением — не злости, а чего-то похожего на отчаяние.
— Будь потверже, — говорит она, уже успокоительно. — Мир не для слабых. Он для тех, кто умеет кусаться.
Анна не понимает. Она просто хочет своего розового пони.
— Он сосед, — наконец выдавила Анна, возвращаясь в настоящее. — Просто сосед.
Мать медленно, с невероятным усилием покачала головой. Ее пальцы, покрытые кроваво-красным лаком, нервно барабанили по столу, выстукивая тревожный ритм поражения.
Через час на столе, застеленном чистой скатертью, дымилась огромная сочная отбивная, щедро присыпанная розмарином.
Пахло фантастически.
Разве у Анны был дома розмарин? Неважно. Теперь был!
Мать сделала первый аккуратный, скептический укус, потом — второй, быстрее. Её глаза, сначала широко распахнутые от удивления, постепенно сузились от чистого, животного наслаждения. Это было очень вкусно. Слишком вкусно. Мама уплетала за обе щёки, забыв о приличиях. Она даже причмокивала!
— Это... невероятно, — проговорила она, и в её голосе прозвучала непривычная, бархатная нота уважения. — Что это за мясо? Свинина? Говядина?... Подождите-ка, я почти узнала... Неужели кабанятина?
— Да… — странно, почти мечтательно протянул Влад. — Она самая.
— Вы должны дать мне рецепт, — сказала мать уже без восклицаний, её тон был ровным и твёрдым, как будто она только что заключила выгодную сделку. — Да что вы всё молчите и молчите, расскажите о себе наконец!
— Он из Костромы, мама, — недовольно, глядя в окно, бросила Анна. Ей претила эта внезапная, почти похабная легкость, с которой мама переметнулась на сторону врага.
— Кострома… — задумчиво протянула мать, и взгляд её наполнился странной, томной нежностью. — Был у меня оттуда один мужчина… ещё до того, как я познакомилась с твоим отцом… Такой смешной был!
— Ма-а-ам! — взвыла Анна, чувствуя, как её тошнит от этой истории и этого внезапного флирта.
— Анекдот хотите? — неожиданно выпалил Влад. — Вот, слушайте...
Он откашлялся и продекламировал:
— Мужик приходит к прокурору и спрашивает: «Сколько мне дадут за убийство?»
— А кого убил?
— Пока никого. Тёщу свою хочу убить!
— Мою до кучи прихватишь — ГОД УСЛОВНО!
Повисла звенящая тишина. Анна замерла в ожидании скандала.
Но вдруг мама, её всегда строгая и собранная мама, забвенно, громко расхохоталась. Это был странный, почти девичий, идущий из самого живота хохот, которого Анна не слышала много-много лет.
Какая глупость! Идиотский, плоский анекдот от этого уродца — и она смеётся так искренне!
Ближе к вечеру Влад и мама покинули дом Анны вместе. Под ручку! Он что-то бубнил себе под нос, а она кокетливо взмахивала ресницами, слушая, как завороженная.
Анна рассеянно смотрела вслед этой удаляющейся, сюрреалистической парочке. И она не знала, стоит ли благодарить его за спасение от материнского террора, или стоит ненавидеть его до слез за то, что он так легко, одной отбивной и парой дурацких шуток, украл у неё единственного человека, который всегда, несмотря ни на что, был с ней рядом, в этой войне под названием «жизнь». Теперь её линия фронта оказалась пуста.
И теперь в доме стало как-то совсем холодно и одиноко.