Качнул качалку, поставил на стол. Качалка постукивала, как метроном.
— Вот что. Встречу с Владимировым надо перенести… Часов на… пять.
Кавычко даже подскочил.
Открыл рот, но, но опомнившись, тут же закрыл.
Густых молча следил за качалкой-метрономом.
— Значит, на пять? — упавшим голосом спросил Андрей Палыч.
— А что, у тебя появились проблемы со слухом? — бесцветным голосом вопросом на вопрос ответил Густых.
Кавычко покраснел. Вышел из-за стола.
— Хорошо, — сказал он. — Я вам когда понадоблюсь?
— А вот когда понадобишься — тогда и узнаешь, — загадочно сказал Густых.
Андрей Палыч вышел, не чувствуя под собой ног. Его покачивало, голова кружилась. Происходило чёрт знает что. Будто сон. Да, кошмарный сон.
Он на секунду задержался в приёмной, переводя дыхание. На месте секретарши сидел здоровенный охранник в подполковничьих погонах.
Он участливо взглянул на Кавычко, спросил:
— Что, Владимир Александрович сегодня не в духе?
Кавычко дико посмотрел на него, не ответил, и выбежал в коридор.
* * *
Выждав несколько минут, Густых тоже вышел в приёмную. Тускло взглянул на "секретаршу" в погонах.
— Съезжу на место позавчерашней трагедии, на Черемошники.
Подполковник подпрыгнул, схватился за чудовищных размеров трубку ещё более чудовищной военной рации образца начала 60-х годов.
— Охраны не надо, — сказал Густых. — Там всё равно за каждым забором по фээсбэшнику торчит.
— Не могу я вас так отпустить, Владимир Александрович, — сказал подполковник и слегка покраснел. — Приказ есть приказ: сопровождать везде и всюду.
— А если я, допустим, по дороге к любовнице заехать хочу?
Подполковник покраснел ещё больше, набычился и повторил:
— Сопровождать!
— И в сортир, конечно, тоже… — вздохнул Густых.
— До дверей, по крайней мере… — подполковник или не понял шутки, или давал понять, что шутки сейчас неуместны. — Туалет должен быть заперт на ключ, а перед вашим посещением в нём должна быть произведена тщательная проверка!
Без запинки выпалив эту инструкцию, подполковник, казалось, облегчённо вздохнул.
Густых только покачал головой.
Подполковник был уже не красным — багрово-синюшным.
Помолчали.
— Не могу я нарушить инструкции, Владимир Александрович! Не могу! — почти плачущим голосом выдавил подполковник. — Вы и так без телохранителя в машине, а если ещё и без сопровождения? Не дай Бог что случится, — хотя бы небольшое ДТП, — с меня же голову снимут!
Густых наморщил лоб, словно обдумывая что-то. Наконец повернулся к двери и уже на выходе, вполоборота, спросил:
— А зачем вам нужна голова?
Подполковник позвонил охране, передал "всем постам", положил трубку и задумался. И лишь спустя некоторое время понял, о чём его спросил Густых.
Подполковник сквозь зубы выматерился, потом затравленно оглянулся: с четырёх сторон приёмная просматривалась камерами наблюдения.
* * *
Густых поехал на своей "волжанке", группа сопровождения — на сиявшем, новеньком, нежно-сиреневого цвета, внедорожнике "Хонда".
Понятно, что идиоты. Их за два километра видать. Но других в охранники и не надо брать. Им ведь думать и некогда, и нельзя.
Мысли мелькали в голове Густых, и мысли были точные, логичные. Ничего необычного не происходило. Хотя Густых чувствовал: необычное УЖЕ произошло.
В переулке, в дальнем его конце, у цыганского дома действительно стояла патрульная машина. Но Густых туда не поехал. Он велел остановиться в начале переулка, у ворот дома, где обитал Коростылёв.
"Хонда" с охраной приткнулась сзади. Из неё горохом посыпались крепкие здоровяки в камуфляже.
Густых обернулся к ним, спросил:
— Инструкции?
— Инструкции, товарищ исполняющий обязанности! — бодро согласился командир группы, и первым вошёл в ворота.
За ним во двор вбежала вся группа и рассредоточилась.
Командир осмотрел дверь, заглянул в окно. Постучал.
Никто не ответил.
— Да не стучите, — входите, — усталым голосом сказал Густых, стоявший на улице, прислонившись спиной к машине.
Ему было интересно, хотя он каким-то внутренним глазом уже видел всё, что сейчас произойдёт.
Командир повернул ручку, открыл входную дверь, вошёл. Его не было с полминуты. Трое охранников, присевших с автоматами наизготовку в разных углах двора, перебежали к крыльцу.
Но тут дверь приоткрылась, появился командир и призывно махнул рукой. Лицо у командира было вытянутым и совершенно белым.
Охранники один за другим вбежали в дом.
Густых ждал, по временам озирая переулок. Начинало смеркаться. Мимо прошёл одинокий прохожий. Потом — молодая мамаша с саночками, на которых полусидел закутанный до самых бровей ребёнок. Где-то хрипло закаркали вороны.
Прошло минуты три. Водитель "Хонды" заёрзал, забеспокоился. Подождал ещё минуту, переговорил с кем-то по рации и вышел из машины.
— Пойду, проверю, — сказал он Густых. — А вы, уж пожалуйста, сядьте в машину. И пистолетик, уж пожалуйста, приготовьте.
— Вежливый, — это правильно, — сказал Густых, глядя прямо перед собой.
Водитель снял с плеча автомат и скрылся в доме.
Снова повисла тишина. Из дома не раздавалось ни звука.
Каркали вороны. Машина патрульно-постовой службы в дальнем конце переулка помигала фарами.
Густых подождал ещё немного, потом медленно и шумно вздохнул. Поглядел на своего шофёра.
— Разворачивайся прямо здесь. Едем на Бактин.
— На кладбище? — уточнил тот безо всякого удивления.
— Ну да.
Шофёр на секунду замешкался. Кивнул на дом Коростылёва.
— А как же эти?..
— Не маленькие. Догонят. Они прыткие. Других туда и не берут… Да и…
Он не стал договаривать.
"Волга" трижды подалась вперёд-назад, точно вписываясь в габариты узкого переулка. Объехала "Хонду" по обочине, цепляя рябиновые кусты, и выехала на автобусное кольцо, а оттуда — на Ижевскую. И понеслась, набирая скорость.
* * *
Поселок Бактин. Городское кладбище
У въезда на кладбище ярко горели фонари. Автостоянка была забита разнообразными "иномарками".
Густых велел водителю приткнуться где-нибудь между ними и сказал:
— Сейчас вернусь, — хлопнул дверцей и быстро зашагал к воротам кладбища.
Он знал, о чём сейчас думает водитель: перепугался до смерти, и не знает, то ли бежать за Густых, то ли доложить сначала. Нет, не доложит. Побоится Хозяина. Густых хотел самодовольно улыбнуться, но у него почему-то не получилось.
Он прошёл мимо десятка торговок бумажными цветами самых разнообразных форм и размеров. Несмотря на мороз, цветочницы были одеты довольно легкомысленно: в зауженных курточках, модных шубейках. В большинстве — молодые и красивые.
Они накинулись на Густых, протягивая ему букетики, но Густых прошёл мимо, не повернув головы.
"Богатеет народ, — подумал он, — Правда, пока только возле кладбища…".
И тут же забыл о цветочницах.
Он вошёл в ворота и сразу же увидел большую пёструю толпу цыган. Впрочем, пёстрой была лишь небольшая часть толпы, — может быть, самые бедные родственники. Остальные щеголяли, как и положено, в тёмных строгих костюмах. Почти все были без шапок, мужчины — без пальто, а женщины — в накинутых на плечи шубах. Только пёстрые, сбившиеся в отдельную кучку, были закутаны в шали.
Густых остановился неподалёку, у одной из могил. Это была могила известного профессора, академика, почётного гражданина города Томска. Густых сделал вид, что глубоко скорбит по поводу безвременной кончины профессора. Правда, судя по дате на обелиске, профессор скончался почти десять лет назад.
Густых смёл снег с обелиска, рассеянно глядя на портрет учёного старца, сгоревшего на научной работе.