Также была гнуся очень самостоятельной. В детстве она решила, что будет кушать сухой корм. А кашу лучше применять для украшения стен и потолка. И собственной шкуры. В качестве маски для шерсти. Блеск, густота там, и всё такое. Приобретена она была соответственно для лежания на диване и хождения по выставкам. Для чего её научили ходить в натяг. Что сделалось смыслом прогулки. Переть, хрипя и судорожно корябая дорогу, хозяйку в никуда, либо до первой дыры или двери, так как Гнусь очень любила заходить во всякие новые места и залезать в норы, мои желания, её, как правило, мало беспокоили. А ещё она твёрдо была уверена, что непременно провалиться в любую, самую крохотную щель. И помогу ей туда упасть, естессно, я. Поэтому периодически мы совершали цирковые кульбиты. Главным плюсом была моя прекрасная физическая форма без всяких упражнений и зарядок – промчаться в течение часа по всем городским закоулкам, вцепившись в поводок, минимум дважды в день – благословление моему спортивному прошлому… Между тем, данное скоростное мероприятие было абсолютно безопасным для меня – редко у кого нервы выдерживали при виде хрипящей, с вылупленными покрасневшими глазами, с клочьями пены овчарки, у которой на другом конце поводка болталась худенькая девушка.
Так неспешно текла жизнь маленького клыкастого монстра, вкусившего первую кровь возрасте 5 месяцев. Когда Гнусь собралась пописать, её интимное уединение нарушили два курящих мужика. Оскорбление захлестнуло её сердечко, и вне себя от негодования, она бросилась и погрузила клыкёшки в мягкую плоть. Плоть, видимо, и вправду была мягкой, и, наверняка, вкусной. А звуковое сопровождение восхитительным. А уж последующая визжащая сцена – и подавно. Она сидела на попе и внимала сладостным звукам скандала. Так, данное ощущение собе явно понравилось. Или возымело наркотическое действие. Точнее сказать не могу, за заднее место никого ещё не кусала. И надеюсь, не укушу. Хотя это пусть прохожие надеются. Короче, у Гушича не жизнь была, а сказка.
Пока в силу обстоятельств, я не обнаружила дома на диване вечно бездельничающую немецкую овчарку. Обстоятельства имели вид моей служебной немецкой овчарки, старательно изображающей патрульно-розыскную собаку. В пределах вольера, естессно. Когда сия грозная псина вываливалась из зоны временного заключения, она отряхивалась и превращалась в милого, спокойного и абсолютно безобидного лабрадора. К сожалению, внешне она тоже не впечатляла, лица, склонные к нарушению правопорядка, как правило, грозную овчарку не замечали и часто спотыкались. Особенно в темноте подвалов. Правда, преданностью могла запросто утопить полквартала, и величайшим счастьем было для неё мирно спать около моих ног в течение дня. А на десерт – поспать там же всё моё ночное дежурство. Как правило, моё появление на территории питомника вызывало бурю эмоций, вой, визг, беготню по стенам и потолку вольера. Бесспорно, занятие весьма энергозатратное, и когда, наконец, её выпускали на волю, после последних трёх счастливых взвоев, она обессиленно бросалась на землю. Пора и отдохнуть после насыщенного рабочего дня. Любая попытка дрессировки вызывало её подозрение, что я собралась-таки испортить её существование. Это в лучшем случае. В худшем случае – убить её данной дрессурой. Её глаза в ужасе выкатывались, дыхание учащалось, в мозгу со скоростью света пролетали жуткие картины будущих барьеров и переползаний, ноги подкашивались. Один мой неосторожный шаг в сторону полосы препятствий – и несчастное создание в ужасе бежало в вольер, по пути спотыкаясь и оглашая каждое падение отчаянным взвизгом, твёрдо уверенное, что подлая неровность почвы – есть мои злобные козни. Месяц за месяцом, и азы дрессировки мы постигли, взяв за привычку вечное сюсюканье и похлопывание, даже научились бегать по полосе препятствий. Правда, когда в столь сложном деле появлялись наблюдатели, особенно с большими звёздами на погонах, Мартышка сразу же просекала, что свалить при случае в вольер не удастся, ужас и безысходность пригибали её измученное тело к земле, и в отчаянии, презирая все подаваемые команды и храбро перешагивая через все строгие запреты, она ползла к единственной защите в этом жестоком мире – к моим ногам. Усиленно продолжали ловить блох на любимом фигуранте. Жизнь шла своим чередом, пока на очередных проверочных мы не произвели прорыв в отечественном собаководстве, изобретя гуманное, отвечающее всем прогрессивным европейским законам, задержание путём спотыкания фигуранта о мельтешащую под ногами служебную овчарку. Под угрозой оказались все мои дрессировочные выезды. Жизнь кренилась, грозя поменяться.