Он взглянул на Бакку. Лицо прокуратора было непроницаемо. Грациллонию разрешили прибавить к речи несколько слов от себя, но только потому, что на этом настояли Корентин и Апулей. Сейчас он отступил от подготовленного текста, не желая углублять пропасти, которая, как он считал, неминуемо отделит его от людей. В словах его не было ничего запрещенного, однако Бакке и это могло не понравиться.
Замечаний, впрочем, не последовало, и Грациллоний закончил свою речь следующими словами:
— Вот и все. Позже я выслушаю все, что вы захотите мне сказать, и если в ваших жалобах не будет расхождений с законом, постараюсь помочь. У меня все. Прощайте, и всего вам доброго.
Ветер отнес его слова, словно мертвые листья.
Войдя в дом Кэдока, Грациллоний тут же выбросил из головы все случившееся. Зять опередил его. Он примчался домой сразу после окончания собрания. Небрежно брошенная на глиняный пол красивая, хотя и мятая, одежда ярким пятном выделялась на камышовой подстилке. Потолка в доме не было, соломенная крыша опиралась на деревянные балки, стены грубо оштукатурены. Оплывали сальные свечи, медник с древесным углем давал немного тепла, но усиливал неприятный запах.
Кэдок соскочил с табурета.
— Приветствую вас, сэр, — воскликнул он, запинаясь, по-латыни. — К-как это любезно с вашей стороны.
— Да ведь она моя дочь, — ответил Грациллоний на языке Иса. — Как там она?
— Акушерка говорит, что все нормально. — Кэдок сжал кулак. — Но до чего же медленно!
— При первых родах так часто бывает, — объяснил ему Грациллоний, а в душе надеялся, что говорит правду. — Ничего, она здоровая девушка.
— Я молился, давал зарок всем святым, — сказал Химил-ко и добавил, набравшись храбрости: — Если бы и вы помолились…
Грациллоний пожал плечами:
— Да разве святые станут слушать постороннего? Наоборот, могут рассердиться.
Кэдок вздрогнул.
— Не трусь, — посоветовал Грациллоний. — Не ты первый, — он чуть улыбнулся. — Мне ли не знать.
Под взглядом зятя он осознал собственную оплошность.
— Послушай, — сказал он торопливо, — что толку думать о том, чему ты помочь не можешь? Я пришел бы раньше, но народ меня окружил. Цеплялись за рукава, плакали, вопили… Я чувствовал себя медведем, окруженным сворой собак.
Кэдок облизал сухие губы:
— Т-так, выходит, они были разгневаны?
— Но не на меня. Я неправильно выразился. Я имел в виду, что они… льнули ко мне.
В ушах Грациллония снова ревел голос Маэлоха: «Какой бы там ни был Бог, ты всегда останешься королем Иса». А Тера обнимала его своими полными руками и быстро, страстно целовала в губы. Он тяжко вздохнул.
— Как мне заставить их проявлять осторожность? Мы вступили на чужую дорогу.
— Римскую дорогу, — задумчиво сказал Кэдок. — Понимаю. Они должны научиться ходить по ней, а научить их этому должны вы.
— Смогу ли? — Грациллоний зашагал взад и вперед, сцепив за спиной руки. Под ногами шелестел камыш. — Боюсь, Рим заставит меня делать то, что подорвет их веру в меня. Бакка, кажется, удивился тому, что люди мне доверяют, и он, во что бы то ни стало, хочет это доверие разрушить.
— У вас есть опыт, сэр… в умении добиваться компромисса, ведь вы — к-король Иса.
— Бывший король. К тому же в Исе все было по-другому. Мы обладали суверенитетом, и я, и мои королевы. С Римом, разумеется, надо считаться. Перед империей у меня сыновний долг. Но все же в Исе мы были свободны. А здесь нас хотят подчинить.
— Они поступают так, как им велит начальство. Я не прав?
Грациллоний хохотнул:
— С повадками их я знаком. Во всяком случае, бунта мы не допустим.
— Что я должен теперь делать? — спросил Кэдок.
Грациллоний остановился перед ним. Из сумятицы мыслей сформировалось решение.
— Что ж, продолжай свою разведку вместе с надежными рейнджерами. Ничего незаконного в этом нет. А в Туре знать об этом совсем не обязательно.
Кэдок открыл и закрыл рот, а потом, собравшись с духом, спросил:
— Значит, вы п-по-прежнему хотите плести защитную сеть? Но ведь этого больше делать нельзя! Придется обращаться к бывшим нарушителям закона, а вы… мы теперь обязаны привлекать их к ответственности.