Нагон вскочил. Грациллоний тоже поднялся и навис над ним.
— Что ж, я пойду, — заторопился Нагон. — Что, счастлив, да? Тебе очень нравится преследовать меня? Хочешь отобрать у меня средства к жизни, да? И потом смеяться, когда семья моя умрет с голоду. Ты хочешь выгнать меня на тот свет, как когда-то выгнал меня из Иса.
— Теперь я об этом очень жалею, — сказал Грациллоний. — Тогда бы ты пошел на дно вместе с городом.
Брызнули слезы. Нагон бессильно махал кулаками, трясся и всхлипывал:
— Что ж, я пойду. И Глабрион посмеется надо мной, а Бакка будет презирать. Кем я стану — побитым псом? Но ничего, это не надолго. Я еще вернусь, Грациллоний. А вот когда вернусь, завоешь ты. Пожалеешь об этом, но будет поздно. Ты ведь знаешь, я не дурак. У меня собрана на тебя большая информация, и на твоих друзей — тоже. Вот тогда ты станешь беспомощным, Грациллоний. И плеть пройдется по твоей спине. Подумай об этом, пока я не вернулся.
И выскочил из комнаты.
Флавий Вортивир, трибун Дариоритума Венеторума, известен был как человек суровый, но справедливый. Говорили, что он да Апулей — единственные сенаторы в Арморике, которые не берут взяток. Хотя Грациллоний был только куриалом, Вортивир принял его как равного себе.
— Думаю, теперь мы уже не соперники, — сказал Грациллоний с улыбкой.
— Напротив, теперь мы более, чем соперники, — ответил Вортивир. Шуток он не понимал.
День был прекрасный, поэтому сидели они на галерее. С высокого холма открывался вид на южную часть города. За крепостной стеной впадала в залив река. Дымка, висевшая над водой, придавала ей таинственный блеск. Казалось, что это сказочное озеро. Местные жители верили в легенду, согласно которой там когда-то была земля и город с высокими домами и широкими улицами, но море затопило город… Грациллоний отогнал от себя болезненные воспоминания.
— Что вы хотите этим сказать? — спросил он.
— Вы заманиваете к себе торговцев — и хуже того, много хуже — наших людей, в которых мы так нуждаемся.
Грациллоний осторожно подбирал слова:
— Сэр, мы никого не заманиваем. Те, кто приходит к нам, делают это по собственному желанию.
— Такой выбор не всегда разрешает закон.
— Нас обвиняют в том, что мы даем приют беглецам. Все, что я могу сказать в ответ, — это то, что мы не волшебники. Мысли читать не умеем. Лентяям, ворам и головорезам даем от ворот поворот. Если кто-нибудь обнаружит у нас своего человека, то пусть и заберет его, если сможет.
— Ха, известно, как это бывает. Мы отправляемся на поиски… трудная дорога, значительные траты, а человек, которого ищем, исчезает, пока мы не уберемся восвояси. Вы же делаете вид оскорбленной невинности. Не так надо защищать закон.
— Слишком много у меня забот, чтобы заниматься каждым человеком в отдельности, да нет и помощников, которые делали бы это за меня. Ну а то, что мы принимаем людей со стороны и беженцев, я признаю.
Вортивир кивнул:
— Верно. И я это одобряю. Я ведь не ищу ссоры, Грациллоний. Вы мой гость, а в письме вы сообщили, что хотите обсудить со мной дело государственной важности.
— Да, и дело это частично объясняет, отчего Конфлюэнт привлекает к себе людей со стороны. Это же не случайно.
— Всему причиной ваше просвещенное руководство? — спросил Вортивир почти серьезно.
— Я на это не претендую. К тому же вспомните, трибуном я был менее полугода. И было это до того, как пираты напали на Озисмию. К нам они пока не являлись.
Вортивир помрачнел. Венеты сильно пострадали.
— Так вы думаете, что, дав им отпор четыре года назад, вы отпугнули их навсегда? На них это не похоже.
— Конечно, нет. Однако мы заставили их уважать нас. Да и саксы тоже, наверное, слышали, что случилось со скоттами. Зачем им идти в медвежье логово, если куда проще грабить остальную империю?
Вортивир внимательно посмотрел на Грациллония:
— Они наверняка придут к вам еще раз. И что же, вы опять встретите их, как и раньше, разрозненными, наспех сколоченными группами?