15
Мрачное утро принесло мрачноватые новости.
Собаку видели, но только те, кто мучился абстиненцией или просто не спал, искал чего выпить и бродил по этажам. Она явилась под утро — наверное, опасалась милиции, которую д'Арсонваль вызвал, чтобы составить акт на повариху, завести уголовное дело, изловить окаянного брата и выжечь распоясавшихся несунов каленым железом.
Так что часов до четырех утра внизу было шумно, а после воцарилась недовольная, непроспавшаяся тишина.
Главный врач недавно издал распоряжение номер один: возобновить практику запирания отделений на ночь, существовавшую еще при Хомском, но этот приказ откровенно саботировался; Николаеву было не усмотреть за всем, он вообще плохо соображал, ибо ежедневно Медовчин, которого за следственную активность повысили в санитарном чине, совал его носом в очередную кучу собачьего дерьма, после чего Дмитрий Дмитриевич немедленно напивался.
Никто не умер, зато у Каштанова пропал ботинок с левой ноги.
— Паскуды, — орал он на медбрата Мишу, совершенно выведенный из себя, потому что ботинок был особенный, ортопедический. Чтобы его получить, Каштанов должен был получить направление от врача за подписью главного и с круглой печатью, написать заявление, встать на очередь в собес, где не пускали даже в очередь без квитанций об оплате коммунальных услуг за полгода, а Каштанов одну, как назло, потерял, и теперь ее придется восстанавливать; очередь двигалась медленно, это была только очередь на запись в очередь очередников на ботинок, и полагалось написать еще одно заявление, а заодно принести форму девять из жилуправления, которое работало по два часа в день при большом наплыве желающих. Следующая очередь ожидала уже в центре протезирования, где снимали мерку и записывали в очередь на примерку.
— Ты сам паскуда! — уверенно объяснял Миша. — Теряешь обувь с пьяных глаз — небось и говно твое, ты его тоже теряешь, потому что сфинктер не держит, а валят все на собак, да на сотрудников!
— Одно и то же — ваши собаки да сотрудники! — огрызался Каштанов.
Для него особенно обидно было то, что перепалка происходила под песню "Мой дельтаплан", лившуюся из радиоприемника, который с утра орал в процедурке.
Больше всех волновались братья Гавриловы, для которых Каштанов был лучшим другом и собутыльником. Они всплескивали руками, цокали языками, забирались под койки, рылись в тумбочках — все было напрасно.
Ватников подловил убитого горем Каштанова в коридоре и расспросил о пропаже. Тот не мог сообщить ему ничего вразумительного. Вечером ботинок был — мало что имелся, еще и надет был, потому что Каштанов, страшась за ботинки, старался не разуваться и спал в них — либо сознательно, либо там, где застигал его сон. Накануне сон застиг его бессознательным в своей же палате.
— Не разувались, значит? — донимал его Иван Павлович.
Тот растерянно пожимал плечами:
— Не должен был — но разве знаешь наверняка? А, доктор?
Ватников ощутил, что его затягивают в гностическое болото.
— Это какая-то бессмыслица, — он постарался утешить Каштанова. — Вот увидите — ваша пропажа найдется.
Как ни странно, Ватников угадал: пропажа нашлась. Ботинок обнаружили к вечеру, обратив внимание на поведение охранника-казака, который стоял на свежем воздухе, под окнами, и забавлялся тем, что пинал какой-то предмет. Любопытству среднего медицинского персонала предела нет; Лена, случайно выглянувшая в окно, заинтересовалась действиями воина, не поленилась спуститься и вскоре вернулась с ботинком, весьма и весьма сырым — что было странно по причине сухой погоды.
— Ну вот, — сказал Иван Павлович, когда он об этом узнал — но сказал без удовольствия, так как по-прежнему было непонятно, каким вдруг образом ботинок очутился за пределами больницы.
Каштанова, застигнутого сном, заботливо обули и вышли из палаты на цыпочках, предвкушая утренние восторги по поводу сюрприза. Не нужно писать заявление, не нужно идти в собес!
И вообще этим вечером состоялось много хорошего: пришли Раззявина, Васильев и Голицын, пришел д'Арсонваль, пришли Вера Матвеевна и даже Величко (вызвавший, однако, неприятные подозрения), и даже Анастасия Анастасовна приползла — все прибыли навестить персонально Ватникова, принесли ему цветы, конфеты; принесли все это просто так, чтобы поддержать товарища, и Ватникову сделалось легко на душе, и даже Хомский не объявлялся, а ночь прошла безмятежно.
Утром же отделение огласилось диким и яростным воплем Каштанова, который снова проснулся обутым в один ботинок. На сей раз пропал второй; зная уже, где искать, кинулись на улицу, где и нашли очередную пропажу: казак стоял и увлеченно пинал ее, направляя по странной шахматной траектории.
— Какой-то абсурд, — Каштанов был так потрясен, что даже воспользовался непривычным для себя словом. Он недоверчиво ощупывал ботинок, мокрый насквозь.
— Понюхайте его, — предложил озабоченный Ватников. — Ничем особенным не пахнет?
— Понюхайте сами, — предложил ему Каштанов.
Еще в институте Ватникова учили, что врач не имеет права на брезгливость. Иван Павлович послушно склонился над ботинком, и у него сразу закружилась голова.
— Какой кошмар, — прошептал он, не умея удержаться от потрясения.
Тогда Каштанов понюхал сам и остался в недоумении: по его мнению, все было как прежде, как всегда.
Проходивший мимо Миша бросил ненавидящий взгляд на Каштанова и процедил:
— Сволочь такая.
16
Следующее утро принесло с собой новую неожиданность: явилась собачка ватниковской соседки, уже сильно беременная.
— Как так могло получиться? — Собрался целый консилиум: смешанный, из среднего персонала и пациентов.
От собачки ужасно несло помойкой, и старшая сестра Марта Марковна немедленно сообразила:
— Она же при пищеблоке крутилась, среди приблудных. У нее, небось, была течка, вот она и сбежала.
Хозяйка собачки тоскливо озиралась по сторонам. Ее состояние мало чем отличалось от названного Мартой Марковной — во всяком случае, психологически, однако бежать ей было некуда. Она не пользовалась популярностью среди больных, отличаясь предельной стервозностью, да и лицом не вышла, и оставалась с собачкой. В этом угадывалась своя логика — где же и быть даме с собачкой, как не в "Чеховке"?
— Но как же так? — вопрошала она, размазывая по лицу слезы, тени, румяна и помаду. От этого лицо приобретало цвет, характерный для свежих травм, и Васильев, пробегавший мимо, решил впопыхах, что пациентка либо упала, либо кто-то начистил ей рыло, и что неплохо было бы перевести ее в острое отделение, избавившись сразу и от нее, и от собачки. — Почему она на сносях? Так быстро? Я никогда не допускала, я никогда не позволяла…
— Они мутанты, — Марта Марковна говорила исключительно убедительно. — Вся эта псарня под окнами — сплошные мутанты. Все время на солнышке — чего же еще надо? Они даже градусники жрут, когда выбрасываем битые, даже гепатитные шприцы. У них ускоренный обмен веществ, и они размножаются, как микробы. Сегодня иду и гляжу, что там их уж вдвое больше против вчерашнего! Скоро сожрут всю больницу! Бедный, несчастный Дмитрий Дмитриевич!.. За что ему такая напасть?
Привычно утирая глаза платком, Марта Марковна затопотала прочь.
А Ватников, явившийся свидетелем всего разговора, переборол себя и отправился в гости к соседке, когда та осталась одна, в обществе любимицы.
Собачонка, живот которой был сильно раздут, лежала на коврике и смотрела посоловевшим взглядом. Иван Павлович решил, что Марта Марковна, пожалуй, права, но его интересовало другое.
— Лидия… — он запнулся, не зная отчества дамы.