— Лида просто, — прорыдала та, набрасывая на загипсованную ногу пеструю шаль.
— Я — Ваня, — глупо сказал Ватников. — Вы разрешите присесть?
Дама не возражала, но поглядела на Ватникова с несколько преувеличенной опаской.
— Вы психиатр? — спросила она. — Я знаю, вы психиатр. Вас попросили меня осмотреть, правильно?
Сама того не зная, она попала в самую точку. Правда, намерение Медовчина так и осталось невыполненным — и может быть, это было и к лучшему, ибо намерения выполняются далеко не всегда, а мир как стоял, так и продолжает стоять: не потому ли?
— Но я же на лечении, — развел руками Ватников. — Я и права-то не имею, да еще без вашего согласия.
— Я побаиваюсь психиатров, — призналась Лида. — Они так смотрят… — Она поежилась.
— Я могу отвернуться, — с готовностью предложил Иван Павлович.
— Нет-нет, — остановила его та, — не делайте этого. Окажите мне любезность.
Она соблазнительно улыбнулась, и Ватникова пробрала дрожь.
— Я, собственно, вот по какому вопросу, Лида, — вымученно молвил он. — Вы вот с собачкой тут. У меня тоже имеется собачка… дома, — соврал Иван Павлович. — Сейчас она у соседей, пока я лечусь. Мне бы тоже хотелось, чтобы меня рядом согревал… четвероногий друг, — при этих словах Ватников отчетливо ощутил, как противоестественная пятая нога стучит ему в сердце и требует скорректировать характеристику друга.
— Двуногий лучше, — изогнулась Лида, но тут Иван Павлович так посмотрел на шаль, прикрывавшую ногу гипсовую, что полностью обезоружил кокетку. — У вас-то какие могут быть сложности? — обиделась Лида. — Попросите, и вам разрешат. Вы же свой. Начмеда и попросите.
— Да-да, это верно, это мне надо обдумать… Мысли, знаете, собираются неважнецки. А вы у начмеда просили?
— Ну да, — кивнула дама с собачкой. — Мне, знаете ли, тоже нелегко отказать. Он разрешил охотно — не сразу, конечно, немного помялся, но я уже видела, что он мой… Я же знала, что верх одержит французская кровь… он галантен, он не может отказать даме. А у вас, часом, не было в роду французов?
— Нет-нет, — Ватников быстро поднялся.
— Ну, не французов — кавказцев? Итальянцев?
— Бабка была из финнов, — Иван Павлович уже стоял на пороге и прощально раскланивался.
17
Он вернулся к себе. Утро печально высвечивало остатки вчерашнего пиршества: тарелки с крошками, невымытые стаканы и чашки, жирные пятна. Ватников сдернул клеенку-скатерку, разрисованную грушами и яблоками, зашвырнул ее в угол.
Пиршество было дружеским, но строгим, безалкогольным; вчера Иван Павлович кое-как перетерпел; сегодня он испытывал острейшую потребность в выпивке.
Он вытащил истертый кошелечек, пересчитал мелкие мятые бумажки и мелочь — состояние было удовлетворительное. Овсянка и боярышник, мичуринская гибридизация с ошеломляющим эффектом. Иван Павлович выглянул в окно и сощурился на дождик: моросило всерьез, и он натянул плащ, надел шляпу.
— Куда вы, Иван Павлович? — с притворной почтительностью окликнул его медбрат Миша, высовываясь из процедурки.
— Прогуляюсь я, Миша. На волю хочется, тесно мне здесь.
— Ну, привычка — дело времени, — туманно успокоил его Миша и отступил.
Постукивая палкой, Ватников спустил вниз, раскланялся с работниками приемного покоя и вышел на улицу. Никто не посмотрел ему вслед, отлично зная конечный пункт сосредоточенного массового паломничества: аптека. В больнице была и своя, но Ватников стеснялся стоять туда в общей с больными очереди. Это был барьер, который ему никак не удавалось преодолеть, и он корил себя за неуместную гордыню.
Дождь усилился, Ватников заспешил. Аптека пустовала, Ивана Павловича моментально узнали, но виду постарались не подать, отчего неловкость усугубилась до предела, ибо все знали, что все знают, и так далее. Ватников взял четыре боярышника и пару овсянок. Ему хотелось хорошенько подумать, и он приманивал внутреннего Хомского.
Вернувшись в палату, Иван Павлович начал сортировать и раскладывать по полочкам факты. Сортировка шла плохо — сплошной нестандарт, как бывает при сборе моркови; полочки, слабо привинченные, прогибались и норовили обрушиться; факты были разного достоинства и, следовательно, разного веса, что сказывалось на полочках, и вообще для всей этой картотеки не хватало места.
Собака. Живая она или придуманная?
Виновата ли она в гибели Зобова и Рауш-Дедушкина? Оба скончались естественной смертью, как доложил Ватникову Васильев.
Почему никто не жалуется на других собак, которых кто-то злонамеренно запускает гадить на этажах?
И запускают ли их вообще? Он как-то быстро согласился с этим поспешным предположением.
К чему им гадить на этажах, когда они свободно могут заниматься этим на улице? Следует ли отсюда, что пятиногую собаку содержат взаперти? Способна ли одна эта собака завалить всю больницу дерьмом так, что приходится докладывать в санэпидемстанцию?
Что и зачем подслушивала секретарша у двери Николаева?
Зачем Рауш-Дедушкин пошел в библиотеку? Здесь Иван Павлович опустошил третий пузырек боярышника. И вопрос разбух и распух до колоссальных размеров: ЗАЧЕМ РАУШ-ДЕДУШКИН ПОШЕЛ В БИБЛИОТЕКУ, ЕСЛИ ТА УЖЕ МЕСЯЦ КАК НА ЗАМКЕ? РАБОТАТЬ НЕКОМУ! Иван Павлович вдруг уверенно вспомнил, что это именно так!
Это открытие настолько обескуражило Ватникова, что он сразу же выпил и четвертый пузырек.
Ботинки Каштанова — они пропали и нашлись. Непонятный, дьявольский эпизод.
Собачка и дама — собачка разрешена начмедом. И что? Ничего.
Вороватая повариха и ее дьявольский братец — имеют ли они отношение к происходящему?
Медовчин — что это за сволочь, откуда он к ним свалился? Не от него ли все беды?
О бедах отдельно: какие беды, для кого? Прежде всего — для Дмитрия Дмитриевича. Он главный врач, он отвечает за все, а у него люди мрут в коридорах и на лестницах, а грязь такая, что больницу впору закрыть. Кому же выгодно копать под Николаева? Кому?
Ответ уже вертелся в голове Ватникова; он и сам не заметил, как отвинтил пробку и рассеянно высосал овсянку. Прошелестел вздох — сквозняк?
На соседней койке, где еще недавно почивал Зобов, с довольным видом сидел внутренний Хомский, который в мгновение ока сделался внешним Холмским, ибо исполнилось время. Иван Павлович задним умом полагал, что это истинная зрительная галлюцинация, но оставался совершенно спокоен по этому поводу. Впрочем, не совершенно — его внезапно охватила радость.
Хомский, с желтоватым и продолговатым черепом, в вытянутой кофте и больничных шлепанцах, сидел неподвижно и благодушно взирал на Ватникова.
— Вы здесь, Хомский! — не в силах сдержать себя, вскричал Иван Павлович.
— А я никуда и не исчезал, — улыбнулся Хомский. — Я всегда оставался неподалеку.
— Но это означает, что все мои труды и отчеты…
— …были тщательно изучены и проанализированы, они имеют огромную ценность, — серьезно ответил Хомский. — Ваш вклад в решение нашей маленькой проблемы неоценим, мой друг. Я видел вашими глазами, я слышал вашими ушами, я говорил вашим ртом, а вашими… да стоит ли теперь говорить?
— Но вы и раньше будто бы утверждали, что многое знаете, да уста на замке? Почему вы молчали? Вам что-то мешало, кто-то не позволял? Зачем вам понадобились мои уши — я был для вас медиумом, посредником — да?
— Не будем об этом, — поморщился Хомский. Тема была ему очевидным образом неприятна и причиняла малопонятные страдания потустороннего свойства. — Главное, что теперь мы снова вместе. Я и в самом деле многое знаю, и мы с вами засиделись, доктор. Пора переходить в наступление и остановить негодяя.
Часть вторая
1
Восторг, испытанный Иваном Павловичем при виде Хомского, усилился десятикратно.
Ватников не сумел удержаться и осторожно потрогал Хомского за кофту. Рука его прошла сквозь Хомского — вернее, исчезла в нем и ничего не почувствовала. Хомский скосил глаза: