Он видел смерть позади себя, у покинутой им реки, и вид этой смерти ужасал его.
Их было на реке всего пятеро, и они тащили бечевой лодку, которую сами сделали, — тяжелую, неуклюжую лодку, которая не стоила потраченной на нее работы. Это было кошмарное путешествие: они попеременно то несли, то тащили на буксире свою лодку, и это чередование повторялось так бесконечно долго, что он наконец утратил все свое мужество и мечтал о тихой, спокойно текущей реке, как усталый ребенок мечтает о постели.
Он и двое других тащили впереди за веревку, когда случилась катастрофа. Он не знал, что произошло; но он и сейчас снова чувствовал то страшное напряжение веревки, которую он тогда тащил, затем то отвратительное чувство, когда он вдруг начал скользить вниз, прямо к бурлящей воде, тщетно ища ногами какой-нибудь опоры на вязком глинистом берегу.
Затем он вдруг услыхал громкое восклицание, а потом визг, высокий, пронзительный, словно женский, он мог только надеяться, что не он издал этот звук, хотя наверное он и сам не знал этого.
Следующее, что он затем припомнил, было то, как он, шатаясь, поднялся с колен у самой вершины скалы, на полдороге к высокому берегу, к которому он старался выплыть. В его руке был нож, которым он перерезал веревку, чтобы освободиться от нее. Он искал глазами кругом себя лодку, но лодки не было; только одна кипящая вода лизала окружающие скалы.
Тогда он сел на скалу и заплакал, — таким страшно одиноким он себя чувствовал, — и плакал до тех пор, пока вид слез, капавших из его глаз на руки, не привел его в себя; мрачно подумал, что, пожалуй, лучше было бы утонуть, чем блуждать теперь голодному и безоружному в этой пустыне.
Он устремился вниз, к воде, с полубессознательным намерением броситься туда, как вдруг желание жить вспыхнуло в нем с новой силой, и повернувшись спиной к реке, он вскарабкался на крутой берег и быстро направился в лес.
Когда наступила ночь, он разжег костер, так как в шапке у него сохранились спички, и заснул возле костра, не замечая голода. Весь следующий день он продолжал итти, а ночью опять зажег костер, но на этот раз, сидя у костра, он жевал зеленые побеги сосны, чтобы заглушить муки голода, которые теперь донимали его; впрочем, ему не так хотелось сейчас есть, как пить. Сообразив это, он пришел в бешенство на самого себя: зачем он был так глуп, что убежал от реки. Он решил на следующий день, предпринять такое же утомительное путешествие обратно, а пока крепко заснул, так как был сильно истощен ходьбой.
Проснувшись, он увидал над собой морщинистое коричневое лицо старого индейца, который без улыбки смотрел на него. «Ну, как?» — спросил индеец. Белый в ответ только заплакал, чувствуя какую-то болезненную благодарность. Два другие индейца также подошли к нему и с любопытством уставились на него.
Поднявшись с земли, шатаясь, белый с индейцами дошел до того места, где находились их типи (конусообразные шалаши, крытые березовой корой). Там они накормили и напоили его и, усадив в одном из пустых типи, оставили наедине с невеселыми мыслями.
А мысли его опять и опять неслись к той несчастной катастрофе на реке. Как это случилось? Кто был в этом виноват? Ведь он был впереди всех, когда они тащили бечевой лодку; может быть он шел слишком близко к берегу; может быть, злополучные товарищи в лодке кричали ему предостережения, которых он не слыхал? Может быть…
Вдруг течение его мысли было прервано чьим-то стоном, доносившимся с другой стороны палатки. Из-под полы палатки высунулась длинная серовато-бурая морда собаки, вокруг которой был туго затянут ремень, так туго, что он почти врезался в мясо, которое вспухло по обе стороны ремня.
Индейцы часто очень жестоко обращаются со своими собаками и таким образом отучают их от воровства.
Полы палатки приподнялись несколько больше, и из-под них появилась измученная собака — помесь волка с шотландской овчаркой и эскимосской собакой. Эта собака была так измучена, что раболепно подползла к ногам человека. Положив свою распухшую морду к нему на колени, она смотрела ему в лицо своими карими глазами, отуманенными болью.