Тем не менее среди своих братьев Майк оставался настоящим «хэски». Он быстро победил в драке и привел к повиновению остальных шесть собак упряжки.
Майк был прирожденный головной как по физическим, так и по духовным своим свойствам. Кроме того он прошел основательную школу, такую же, какую проходит в этих далеких краях каждая хорошая упряжная собака…
Когда Майку было всего несколько недель от роду, его хозяин-эскимос надел на него небольшую сбрую с одинаковым ремнем, а конец ремня привязал к крепко вбитому в земле колышку. Затем Майк был предоставлен самому себе.
Толстенький и кудлатый, с колыхающимся бочкообразным туловищем на коротких ножках, щенок по обыкновению отправился знакомиться с миром. Но, увы, на этот раз лямка очень скоро положила предел его любознательности. Натянувшийся ремень не пускал его дальше.
Как только ремень задержал щенка, инстинкт подсказал ему тянуть. Он тянул изо всех силенок, напрягая все мышцы и жилы своего бочкообразного тельца. Борьба длилась долго. Он тянул и так и сяк, с одной стороны, с другой стороны, с третьей, — все тщетно. Но Майк не напрасно был волчьей породы; в его юном мозгу жило кое-что из вековой мудрости лесных зверей.
Майк сел, внимательно оглядел своими смешными глазками ремень, затем раскрыл рот, и его детские клыки вонзились в лямку. Но что это! С визгом боли щенок выпустил ремень изо рта, потому что над ним очутился сердитый человек с плеткой, которая со свистом прорезала воздух и обожгла его шерстистую спинку.
Стоя в стороне, эскимос наблюдал. Пока щенок ограничивался тем, что тянул, он не шевелился. Но при первой попытке перекусить лямку он был тут как тут с своей плеткой.
В продолжение следующих за этим дней и недель, когда Майк ежедневно по нескольку часов был привязан к колышку, несколько вещей глубоко врезались в его медленно развивающийся ум. Он узнал, что тянуть лямку хорошо, — хорошо тем, по крайней мере, что это не влечет за собой ударов плетки, между тем как за всякой попыткой перекусить ремень неизбежно следует наказание. Так постепенно, но неуклонно в его уме перекусывание ремня связывалось с представлением боли, пока в конце концов он на веки-вечные не отказался от всяких таких бунтовщических попыток.
К тому времени, когда он достаточно вырос, чтобы быть запряженным в настоящие сани, полученное в детские годы воспитание побуждало его честно тянуть ремень лямки, навсегда подчинив таким образом его силу закону упряжки.
Но одной вещи Майк научился сам собой, а именно — выпрягаться. Делал он это таким образом. На полном бегу он вдруг бросался в сторону и останавливался, повернувшись задом наперед. Когда затем ремень его лямки натягивался (потому что остальные собаки продолжали бежать вперед), вся его упряжь соскальзывала со спины на шею, и это давало Майку возможность высвободиться из ошейника каким-то особенным движением головы.
Этому фокусу он научился задолго до того, как попал в форт Черчилль, и как бы крепко ни затягивали его ошейник, Майк всегда мог высвободиться, когда желал этого.
Но делал он это лишь в редких случаях, когда на него вдруг находил каприз, и не так часто, чтобы это могло умалить его ценность, как головного. Поэтому люди скоро стали смотреть на эти его проделки сквозь пальцы, тем более, что он всякий раз продолжал бежать впереди потяга, сворачивая направо или налево по крику возницы и, следовательно, продолжая с успехом выполнять свои обязанности головного.
Д., начальник поста в форте Черчилль, сидел в своей канцелярии и смотрел на мертвую пустыню, которая простиралась от берега залива до далекой линии деревьев на горизонте. Был ясный тихий день, и Д. пришло в голову, что можно была бы поехать на охоту денька на два. Он поднялся и пошел разыскивать доктора Т.
Через час санки были запряжены и все готово. Но в ту минуту, когда доктор и Д. собирались тронуться, к станции подъехал сержант Никлин, ездивший со второй упряжкой за дровами. Незадолго до этого он ходил раз на охоту вместе с доктором и заметил тогда, что доктор принадлежит к числу тех злосчастных людей, которые абсолютно не умеют запоминать местность. Д., как он знал, тоже был плоховат в этом отношении. Поэтому Никлин осмелился посоветовать:
— Лучше возьмите с собой какого-нибудь эскимоса. С эскимосом вам будет сподручнее, — не грозит опасность заблудиться.