В отчаянии металась несчастная мать взад и вперед. Как раз в тот момент, когда над Доном склонился начальник всех частей, из клубов дыма выскочил Хартман, неся на руках всех троих ребят. Два санитара оттащили Дона на противоположный тротуар, но дальше он не позволил себя нести.
— Что с женой? — спросил он, когда Хартман поставил на землю детей.
Но тот, ни слова не говоря, бросился обратно в дом и через несколько минут вынес из него жену Дона на руках. За ним по пятам бежал Пятнистый.
— За это тебе будет медаль, — похлопав его по плечу, сказал начальник. — Славное дело ты сделал, молодчина!
Хартман оглянулся, чтобы посмотреть, где Пятнистый, но собака уже убежала. Она была около лошадей и носом трогала морду белой лошади, одной из тех, что служили вместе с ним в двадцатой части до появления автомобилей.
Когда на следующее утро белый нормандец и его четвероногие товарищи-кони возвращались домой с пожара, Пятнистый весело бежал впереди них. Он покинул двадцатую часть и ее команду и примкнул к той части, откуда не были изгнаны лошади.
Пятнистый снова поступил на действительную службу.
БУЛЬТЕРЬЕР СНЭП
Я увидел его в первый раз в сумерки. Рано утром мне подали телеграмму от моего школьного товарища Джека: «Посылаю тебе замечательную собачку. Обращайся с ней вежливо: это безопаснее».
От Джека можно было ожидать всего. Он мог послать вам адскую машину или злобного хорька и назвать то и другое «собачкой», а потому я ждал посылки с большим нетерпением.
Наконец ее принесли. На ящике была надпись: «Берегитесь», и изнутри, при каждом мало-мальски подходящем случае, раздавалось рычание, поднимавшееся до самых высоких нот.
Заглянув в решотку, вделанную в ящик, я увидел не тигренка, а маленького белого бультерьера. Он сделал попытку схватить меня зубами, как старался схватить всех и все, что держалось на недостаточно почтительном расстоянии от него, а злое рычание его раздавалось все чаще.
Есть два рода рычания: одно — глухое и низкое; это вежливое предостережение, деликатный намек; другое — громкое и на более высоких нотах; это последний сигнал перед нападением. Рычание бультерьера было второго сорта.
Я люблю собак, и мне казалось, что я знаю их хорошо. А потому, отпустив носильщика, я взял мой универсальный карманный нож-зубочистку-молоток-отвертку-клещи-штопор (изделие нашей фирмы) и открыл решотку.
Хорошо оказалось мое знание собак, нечего сказать! Маленькая собачка рычала, как бешеная, при каждом ударе по решотке, а когда я открыл ее, бросилась из ящика с явным намерением вцепиться мне в ногу. И если бы одна из ее лап не попала в решетку и не зацепилась за нее, собачонка наверное укусила бы меня.
Вспрыгнув на стол, я старался убедить ее успокоиться. Я всегда верил, что слова человека оказывают действие на животных; если животные даже не понимают их, то во всяком случае могут уловить хоть отчасти их общий смысл. Но собака отнеслась презрительно к моим попыткам успокоить ее.
Сначала она заняла позицию под столом и, внимательно осматриваясь кругом, выжидала случая схватить меня за ногу, если я вздумаю спустить ее. Я был уверен, что мне удалось бы усмирить собаку взглядом, но я не мог воспользоваться этим средством, потому что занимал неподходящее для этого место, или, вернее, потому, что неподходящее для него место занимала она.
Итак, я очутился в плену. У меня очень хладнокровный характер. Усевшись, в позе портного на столе, я спокойно закурил сигару, а мой маленький мучитель, сидя под столом, продолжал сторожить мои ноги.
Я вынул из кармана телеграмму и снова прочитал ее: «Посылаю тебе замечательную собачку. Обращайся с ней вежливо: это безопаснее».
Думаю, что не столько благодаря моей вежливости, сколько благодаря хладнокровию, рычание через полчаса прекратилось.
Через час бультерьер уже не кидался на газету, которую я осторожно спускал со стола, чтобы узнать, не изменилось ли к лучшему его настроение. Должно быть, раздражение от заключения в ящике начинало у него проходить.
Когда я закурил третью сигару, собака подошла к камину и легла около него; но она продолжала следить за мною: я не мог пожаловаться на недостаток внимания с ее стороны. Она косилась одним глазом на меня, а я смотрел обоими глазами не на нее, а на ее хвост. Махни она им хоть раз, — победа была бы на моей стороне; к сожалению, хвост ее оставался неподвижным.