Хамид: Он говорил разумней всех. Он говорил, что верой никто не может с нами сравниться, но, к сожалению, фаранджа придумали более сильное оружие, и если мы хотим с победой оставлять поле боя, то должны как можно больше узнать про это оружие, обладать им, а когда-нибудь и сами его производить. Тогда — с сильной верой и отменным оружием — мы станем непобедимы.
Кади: И вы считаете, что Бог на стороне более сильного оружия?
Хамид: Вы лучше меня знаете, на чьей стороне Бог.
Шериф: Разумеется, на стороне правоверных, и все мы стараемся, не правда ли, мы стараемся. Но скажите мне, в те дни, когда он жил в вашем доме, часто ли он уходил один. Случалось ли так, что вы не знали, куда он уходил?
Хамид: Никогда. Абсолютно точно. Мохаммед, юноша из Мекки, всегда был с ним рядом, я поселил его тоже, хотя мне казалось, шейх Абдулла был не прочь от него отделаться.
Губернатор: Почему?
Хамид: Его коробили плохие манеры этого мальчишки.
Кади: Плохие манеры?
Хамид: Да вы и не представляете, чего только он себе не позволял. Наглый и беззаботный. Он пропускал церемонии, он позволял себе входить в мечеть Пророка без джуббы, а во время одной молитвы толкнул меня в бок. Я, разумеется, не обратил на него внимания.
Шериф: Несколько заносчив, каким и остался, но это возраст.
Хамид: Он слишком задирал нос из-за того, что живет в Мекке.
Шериф: Это мы не будем ставить ему в вину. А скажите мне, что произошло с теми ссудами, которые шейх вам столь охотно раздавал?
Хамид: Это щедрость, я помню, его уникальная щедрость. При прощании, которое было для нас как нож в груди, он объявил, что прощает нам все долги, чтобы еще раз почтить нашу дружбу и оставить хорошие воспоминания.
Губернатор: И все-таки, на один вопрос вы мне так и не ответили. Как шейху Абдулле пришла в голову мысль о том, что ваххаби вскоре покончат с нашим господством над Хиджазом? Это должно вытекать из каких-то наблюдений или разговоров.
Хамид: Сколько раз вы бы ни повторяли свой вопрос, я не смогу на него ответить. Я не знаю!
Губернатор: Быть может, так говорят на мединском базаре?
Хамид: По крайней мере, я никогда не слышал.
Губернатор: Есть ли среди ваших друзей или знакомых…
Хамид: Не исключено, что один из посетителей моего дома мог высказать подобное суждение. В мое отсутствие. В Медине много чего говорят, там можно все услышать.
Шериф: Скажите нам, мы относимся друг к другу по-дружески, как мне кажется, многие ли разделяют такое или подобное этому мнение?
Кади: Говорите честно, вас-то ни в чем нельзя упрекнуть.
Губернатор: И вас никто не обвиняет.
Хамид: Ну, если говорить открыто — в нашем городе никогда не любили турок. Однако раньше их уважали.
Шейх Абдулла в изнеможении ушел спать. Не истощенный, скорее пресыщенный. Он попросил хозяина не будить его на следующее утро.
Проснулся от шума, источником которого не мог быть городок, с которым он вчера познакомился. Он против воли открывает глаза и робко — деревянные жалюзи. Ночью под окна переехал Багдад, Стамбул или Каир. Прилегающая площадь, некогда пыльная зияющая пустошь, теперь густо заполнена палатками, грузами, людьми и животными, словно покрыта многоцветным килимом. Палатки выровнены, как паломники на молитве, образуя длинные ряды для уличного движения и смыкаясь на углах, где не нужны проходы. Из круглых палаток появляются расслабленного вида мужчины, между прямоугольных палаток копошатся дети, грузы передвигаются на невидимых спинах. Бродячие торговцы предлагают шербет и табак, водоносы и продавцы фруктов ругаются из-за клиентов. Овец и коз гонят сквозь ряды коней, которые, фыркая, рыхлят копытами пыль, мимо дромадеров, переминающихся с ноги на ногу. Группа пожилых шейхов оккупирует последнее свободнее пространство для воинственного танца. Некоторые из них разряжают ружья в воздух или стреляют в землю, в опасной близости от проворных ног других танцоров, которые размахивают мечами или кидают в вышину длинные, украшенные страусиными перьями копья, нимало не заботясь, где те приземлятся. Заросли вьющихся растений колышутся, пока он стоит у окна, стараясь зарисовать сценку. Слуги ищут хозяев, хозяева ищут палатки. Воины пробивают путь в густой толпе для какой-то важной особы, подкрепляя ударами предостерегающие оклики. Женщины возмущаются, потому что толкают их носилки. Мечи сверкают под солнцем, звенят латунные колокольчики на палатках. С цитадели грохает пушечный выстрел. Ночью прибыл большой караван из Дамаска.
Один за другим они присоединялись к процессии в долину мученичества. Поначалу только Хамид и его родственники хотели сопровождать шейха Абдуллу, но от Мохаммеда было никак не отделаться, Салих скучал в провинции, а Омару хотелось вновь насладиться обществом шейха, так что нашелся повод и для Саада. Это будет их последняя совместная поездка. На следующий день, они знали, уезжает караван в Мекку, а с ним — и чужеземный шейх. Окольными путями покидали они город, чтобы избежать щупальцев караванов. К Джабал-Ухуд. К подножию горы. Где была проиграна великая битва. Хамид с родственниками поскакали вперед, они не все еще успели обсудить. Когда же твоя свадьба, Омар, спросил шейх Абдулла. Я отговорил отца от этой идеи. Когда он увидел, добавил Саад, сколь благоприятное влияние оказал Аль-Азар на его беспокойного сына, то решил послать его обратно в Каир. Но уже не как нищего студента. Если хочешь учиться — приезжай в Мекку, сказал Мохаммед. Она недостаточно далека от переменчивого настроения его отца. Смеясь, они приближались к полю брани. За их спинами — город в пыльном тумане, который отсюда кажется крепостью. Только высокомерный покинет ее, чтобы искать битвы на открытом поле. Тем более когда противник превосходит числом. Один из дромадеров заревел и принялся бить копытом землю. Хамид со спутниками остановились.